В этом романе я следовала традиционному китайскому стилю

установления дат. Третий год правления императора Даогуана[1]

— 1823 — является годом рождения Лилии. Восстание тайпинов

началось в 1851 году и закончилось в 1864-м[2].

Считается, что нушу — тайнопись, которую использовали

женщины в отдаленном районе юго-восточной провинции

Хунань, — появилась тысячу лет назад.

Возможно, это единственный язык в мире, который был создан

женщинами исключительно для себя.

использовать их с выгодой для себя. В нашем уезде мы

называем такой тип материнской любви тэн ай. Мой сын

рассказал мне, что в мужском письме это пишется двумя

иероглифами. Первый означает боль, второй — любовь. Это и

есть материнская любовь.

Бинтование изменило не только форму моих ступней, но и мой

характер, и мне кажется, что этот процесс каким-то странным

образом продолжается всю мою жизнь. Он превратил меня из

послушной девочки в решительную девушку, затем — из

молодой женщины, беспрекословно выполнявшей требования

родителей мужа, в самую влиятельную женщину в уезде, которая

добивалась соблюдения строгих правил и обычаев деревенской

жизни. К моим сорока годам та жесткость, с которой бинты

сжимали мои «золотые лилии», проникла в мое сердце, и оно

цеплялось за обиды и несправедливость так крепко, что я не

могла больше прощать тех, кого любила и кто любил меня.

Мой протест выражался исключительно в виде нушу, тайного

женского письма. Впервые это произошло, когда Снежный

Цветок — моя лаотун, моя «половинка», моя соученица и

наставница в нушу — прислала мне веер, который лежит сейчас

на моем столе, и затем вновь, когда мы встретились с ней. Но

отношения со Снежным Цветком не мешали моей решимости

стать честной женой, достойной невесткой и добросовестной

матерью. В тяжелые времена мое сердце было твердым, как

нефрит. Я обладала способностью противостоять бедам и

выносить горе. И вот я перед вами — вдова, которая спокойно

сидит, как предписывает ей традиция. Теперь я понимаю, что

слишком долго была слепа.

Если не считать трех ужасных месяцев пятого года правления

императора Сяньфэна[4], я провела всю свою жизнь в верхних

женских комнатах. Да, я ездила в храм, посещала дом своих

родителей, даже ездила в гости к Снежному Цветку, но я мало

знаю о внешнем мире. Я слышала, как мужчины говорили о

налогах, засухе и восстаниях, но все это было далеко от меня. Я

вышивала, ткала, готовила, знала только родственников моего

мужа, своих детей, внуков, правнуков и нушу. Мой жизненный

путь был обычным для женщины: дочерние годы, годы

закалывания волос, годы риса-и-соли, а теперь — годы

спокойного сидения.

любовь-уважение, любовь-благодарность. Но, глядя на наш

заветный веер с записями, сделанными Снежным Цветком и

мною в течение многих лет, я понимаю, что не умела ценить

самую важную любовь — глубокую сердечную любовь.

За последние годы я записала много историй из жизни женщин,

которые никогда не учились нушу. Я выслушала все их горести и

жалобы, несправедливости и трагедии. Я все выслушала и

записала. Но если я хорошо знаю жизнь женщин, то я почти

ничего не знаю о жизни мужчин, за исключением того, что

крестьянину приходится сражаться со стихиями, солдату — с

врагом, а одинокому человеку — с самим собой. Оглядываясь на

свою жизнь, я вижу, что она состоит из мужских и женских

историй. Я — обычная женщина с обычными жалобами, но

внутри себя я веду борьбу, похожую на мужскую битву, между

своим природным естеством и тем человеком, каким мне

следует быть.

Я пишу эти страницы для тех, кто находится в загробном мире.

Пион, жена моего внука, пообещала мне сжечь эти записи после

моей смерти на моей могиле, чтобы они могли достичь

загробного мира раньше, чем туда попадет мой дух. Пусть мои

слова объяснят мои поступки моим предкам, моему мужу, но

прежде всего Снежному Цветку раньше, чем я встречусь с ними

снова.

когда начала задумываться обо всем, что меня окружает. Мне

только-только исполнилось пять лет, и у меня было чувство,

будто я переступила высокий порог. Я проснулась до рассвета, в

голове у меня словно что-то тикало. Это ощущение заставило

меня быть внимательной ко всему, что я видела и пережила в

этот день.

Я лежала между Старшей Сестрой и Третьей Сестрой. Я

бросила взгляд в противоположный угол комнаты, где была

постель моей двоюродной сестры. Прекрасная Луна, которой

было столько же лет, сколько и мне, еще спала, поэтому я тихо

ждала, когда мои сестры начнут просыпаться. Я лежала лицом к

Старшей Сестре, которая была четырьмя годами старше. Хотя

мы спали в одной постели, я не знала ее хорошо до тех пор,

пока мне не перебинтовали ноги, и я не стала проводить все

свое время в женской комнате наверху. Я была рада, что лежу

спиной к Третьей Сестре. Я всегда говорила себе, что раз она на

год моложе меня, она слишком незначительна, чтобы о ней

думать. Вряд ли мои сестры меня обожали, но то безразличие,

которое мы друг другу выказывали, было лишь маской,

скрывавшей наши истинные желания. Каждая из нас хотела,

чтобы Мама ее заметила. Каждая из нас соперничала с

остальными, стараясь завоевать внимание Папы. Каждая из нас

надеялась, что ежедневно будет проводить время со Старшим

Братом, поскольку как первый сын он был самым драгоценным

членом нашей семьи.

По отношению к Прекрасной Луне я не испытывала подобной

ревности. Мы были добрыми друзьями и радовались тому, что

наши жизни будут соединены, пока мы обе не выйдем замуж.

Мы все четверо были очень похожи. У всех были черные,

коротко остриженные волосы, мы были очень худенькими, почти

одного роста. Иными словами, у нас было мало отличительных

черт. У Старшей Сестры над губой была родинка. Третья Сестра

завязывала волосы в маленькие пучочки, потому что ей не

нравилось, когда Мама расчесывала ее. У Прекрасной Луны

было хорошенькое круглое личико, а у меня — крепкие ноги и

руки, потому что я постоянно носила маленького братишку.

«Девочки!» — позвала нас снизу Мама. Этого было достаточно,

чтобы все остальные проснулись и встали с постелей. Старшая

Сестра поспешно оделась и быстро сошла вниз. Прекрасная

потому что Старший Брат, шестью годами старше меня, позвал

меня помочь ему в его утренних делах. Поскольку я родилась в

год лошади, я любила находиться вне дома, но что гораздо

важнее — Старший Брат будет принадлежать только мне. Я

знала, что мне повезло и что сестры мне это припомнят, но мне

было безразлично. Когда он разговаривал со мной или

улыбался, я больше не ощущала себя невидимкой.

Мы выбежали из дома. Старший Брат набрал воды из колодца и

наполнил ведра. Отнеся их в дом, мы отправились за хворостом.

Мы собрали целую кучу, и Старший Брат положил мне на руки

немного мелких веток. Сам он подхватил остальное, и мы

вернулись домой. Я вручила свой хворост Маме, надеясь, что

она похвалит меня. Все же маленькой девочке нелегко таскать

ведра с водой или носить дрова. Но Мама ничего не сказала.

Даже сейчас, после стольких лет, мне тяжело думать о Маме и о

том, что я осознала в тот день. Я так ясно увидела, что ничего

не значу для нее. Третий ребенок, вторая бесполезная девочка,

слишком маленькая, чтобы тратить на нее время, пока она не

переживет свои молочные годы. Она смотрела на меня так же,

как все матери смотрят на своих дочерей: как на временных

постояльцев, как на лишний рот, который надо кормить, как на

лишнее тело, которое надо одевать, пока я не уйду жить в дом

мужа. Мне было пять лет, и я уже знала, что не заслуживаю ее

внимания, но внезапно я начала жаждать его. Мне так хотелось,

чтобы Мама взглянула на меня и заговорила со мной, как она

разговаривала со Старшим Братом. Но, даже испытывая это мое

первое истинно глубокое желание, я понимала, что не должна

прерывать ее повседневные занятия. Она и так часто ругала

меня за то, что я говорю слишком громко, или за то, что я

путаюсь у нее под ногами. После этого я каждый раз обещала

себе стать похожей на Старшую Сестру и помогать Маме так

тихо и спокойно, как только могу.

Нетвердой походкой, покачиваясь, вошла Бабушка. Ее лицо

напоминало высушенную сливу, а спина была так сильно

согнута, что лицо находилось на уровне моего.

«Помоги своей бабушке, — приказала Мама. — Узнай, не нужно

ли ей чего-нибудь».

Хотя я только что дала себе обещание, я заколебалась. По

утрам из бабушкиного беззубого рта шел неприятный кислый

клубочки. Тетя сидела с кисточкой и чернильницей и аккуратно

писала свои тайные иероглифы, в то время как Старшая Сестра

ожидала, когда с послеполуденным визитом придут ее

названные сестры.

Вскоре мы услышали, как четыре пары легких ног тихонько

взбираются вверх по лестнице. Старшая Сестра обняла каждую

из девочек, и они впятером уселись в уголке. Им не нравилось,

если я вмешивалась в их разговор, но, тем не менее, я

внимательно изучала их, так как знала, что через два года и я

буду частью такого же сестричества. Все девочки были из Пувэя,

и это означало, что они могли собираться часто, а не только по

особым дням, таким как Ловля Прохладного Ветерка или

праздник Птиц. Сестричество было образовано, когда девочкам

исполнилось по семь лет. Чтобы скрепить взаимоотношения, их

отцы внесли по двадцать пять цзиней[8] риса, который хранился

в нашем доме. Позже, когда каждая из девочек будет выходить

замуж, ее порцию риса продадут, чтобы ее названые сестры

смогли купить ей подарки. Последнюю часть риса продадут по

случаю свадьбы последней из названых сестер. Это будет

означать конец сестричества, потому что девушек выдадут

замуж в отдаленные деревни, где они будут слишком заняты

своими детьми и выполнением приказов своих свекровей, чтобы

найти время для старой дружбы.

Даже среди своих подруг Старшая Сестра не пыталась

завладеть общим вниманием. Она тихо сидела, в то время как

другие девочки вышивали и рассказывали смешные истории.

Когда их болтовня и хихиканье становились слишком громкими,

моя мать строго одергивала их. И в моей голове возникла мысль:

Мама никогда так не поступала, когда к моей бабушке приходили

ее названые сестры. После того, как бабушкины дети выросли,

ее пригласили присоединиться к группе из пяти названых сестер

в Пувэе. Только две из них, да еще моя бабушка, все — вдовы,

были живы, и они встречались по крайней мере раз в неделю.

Они смеялись над непристойными шутками, которых мы,

девочки, не понимали. Мама слишком боялась своей свекрови,

чтобы осмелиться попросить их замолчать. А может быть, она

бывала слишком занята.

У Мамы закончилась пряжа и она поднялась на ноги, чтобы

взять еще. Мгновение она стояла неподвижно, задумчиво глядя

теплым и благоухающим и начинали стрекотать цикады. Мы

быстро бежали по улице, пока не увидели моего брата, который

направлял к реке семейство буйволов. Он сидел на широкой

спине буйвола, подогнув под себя одну ногу, а другой погонял

животное, колотя его побоку. Прекрасная Луна и я пошли вслед

за ними по лабиринту узких улочек, беспорядочная путаница

которых защищала нас отдухов, привидений, равно как и от

разбойников. Мы не встретили никого из взрослых — мужчины

работали в поле, а женщины сидели в своих верхних комнатах с

зарешеченными окнами, — но улицы были заполнены детьми и

деревенскими животными: цыплятами, утками, жирными

свиньями и поросятами, которые визжали у нас под ногами.

Мы вышли за пределы деревни и побрели по узкой тропе,

вымощенной мелкими камешками. Она была достаточно широка

для прохода людей и паланкинов, но слишком узка для проезда

повозок, запряженных пони или быками.

Мы спустились по тропе к реке Сяо и остановились у подвесного

моста, переброшенного через реку. За мостом начинался мир

обширных возделанных полей. Небо, раскинувшееся над нами,

было таким же синим, как перья зимородка. Далеко-далеко мы

видели другие деревни — места, куда я никогда и не надеялась

попасть. Потом мы снова вскарабкались на берег, где в камышах

свистел ветер. Я села на камень, сняла туфельки, потом пошла

по мелководью. Семьдесят пять лет минуло с тех пор, а я все

еще помню ощущение мягкой грязи между пальцами ног,

чувствую, как вода набегает на мои ступни, как она холодит мою

кожу. Мы с Прекрасной Луной были так свободны, как никогда

больше. Но я отчетливо помню еще кое-что о том дне. Утром,

когда я проснулась, я увидела свою семью по-новому, и это

наполнило меня странными ощущениями — меланхолией,

печалью, ревностью и чувством, что жизнь вокруг меня

несправедлива. И я дала воде смыть с меня все это.

Вечером после обеда мы сидели во дворе, наслаждали,

прохладным вечерним воздухом и наблюдая за тем, как Папа и

Дядя курят свои длинные трубки. Все устали. Мама и последний

раз кормила малыша, пытаясь убаюкать его. Она выглядела

измученной домашними заботами, которые для нее на сегодня

еще не закончились. Я обняла ее рукой за плечи, чтобы утешить.

«Слишком жарко», — сказала она и мягко отодвинула меня.

Бинтование ног

Подготовка к бинтованию моих ног заняла куда больше времени,

чем кто-либо мог предположить. В городах девочкам

благородного происхождения бинтовали ноги в возрасте трех

лет. В некоторых дальних провинциях девочкам бинтовали ноги

только на время, лишь для того, чтобы они выглядели

привлекательно для своих будущих мужей. Этим девочкам могло

быть около тринадцати лет. Их кости не ломались, бинты были

всегда ослаблены, а после свадьбы их ноги разбинтовывали,

чтобы они могли работать в поле рядом со своими мужьями.

Самым бедным девочкам ноги не бинтовали вовсе. Их либо

продавали в услужение, либо они становились «младшими

невестками» — большеногими девочками из несчастных семей,

которых отдавали на воспитание в другие семьи, пока они не

становились достаточно взрослыми, чтобы вынашивать детей.

Но в нашем, самом обычном, уезде девочкам в семьях,

подобных моей, ноги начинали бинтовать в шесть лет.

Уже в то время, когда я бегала с моим братом, моя мать начала

подготавливать длинные ленты из синей материи, которым

предстояло стать моими бинтами. Своими собственными руками

она сделала мою первую пару туфель, но с еще большим

старанием она сшила миниатюрные туфельки и положила их на

алтарь Гуаньинь — богини, которая видит все женские слезы.

Эти вышитые туфельки, длиной всего три с половиной

сантиметра, из куска красного шелка, который она сберегла из

своего приданого, были первым намеком на то, что моя мать все

же думает обо мне.

Когда мне и Прекрасной Луне исполнилось шесть лет, Мама и

Тетя послали за прорицателем, чтобы он вычислил

благоприятный день для начала бинтования. Говорили, что

поздняя осень — лучшее время для этого, но лишь потому, что

наступала зима, а холодная погода способствует онемению ног.

Была ли я взволнованна? Нет. Я была напугана. Я была

слишком мала, чтобы помнить первые дни бинтования ног

Старшей Сестры, но кто же в нашей деревне не слышал криков

девочки из семьи У, жившей в конце улицы?

Моя мать встретила прорицателя Ху внизу, налила ему чаю и

предложила арбузные семечки. Ее любезность предполагала

Посмотрев вниз из окна женской комнаты, я увидела наших

соседей, которые пришли поглазеть на событие. Мой отец

сделал коутоу — встал на колени и коснулся лбом земли, — и

его лоб касался грязной земли снова и снова. Мне было его

жалко. Папа был боязливым. Это естественно для тех, кто

родился в год кролика. Он отвечал за всех в нашем доме, но в

таком деле у него не было опыта. Дядя стоял, переминаясь с

ноги на ногу, а Тетя — обычно такая веселая и приветливая —

неподвижно застыла рядом с ним. Глядя сверху на выражения

лиц всех тех, кто стоял внизу, я сделала очевидный вывод:

происходило что-то ужасное и неправильное.

Когда все вошли в дом, я тихонько пробралась на лестничную

площадку, чтобы иметь возможность подслушать разговор.

Мадам Ван села. Принесли чай и угощение. Голос моего отца

был едва слышен, когда он произносил ритуальные вежливые

слова. Но мадам Ван пришла в нашу бедную семью не для того,

чтобы обмениваться любезностями. Как и вчера, меня позвали в

главную комнату. Я спустилась по лестнице и вошла так

грациозно, как только могла это сделать шестилетняя девочка,

ноги которой еще большие и неуклюжие.

Я посмотрела на взрослых членов моей семьи. Хотя иногда

воспоминания тонут в дали времен, их лица в тот момент я

помню очень отчетливо. Моя бабушка сидела уставившись на

свои сложенные на коленях руки, ее кожа была такой тонкой и

почти прозрачной, что я видела как пульсирует голубая жилка у

нее на виске. Мой отец, который уже успел разнервничаться, от

волнения не мог говорить. Мои дядя и тетя стояли вместе у

дверей, боясь стать участниками события и боясь пропустить

его. Но лучше всего я помню лицо своей матери. Конечно,

поскольку я была ее дочерью, то считала ее красивой, но в этот

день я впервые увидела ее настоящее лицо. Я всегда знала, что

она родилась в год обезьяны, но мне никогда не приходило в

голову, что обезьянья хитрость и склонность к обману так сильны

в ней. Что-то нечестное таилось под ее высокими скулами. Что

то скользкое пряталось в темной глубине ее глаз. Там было что

то такое… Я до сих пор не знаю, как описать это. Я бы сказала,

что сквозь ее черты проглядывало нечто вроде мужского

честолюбия.

Мне сказали, чтобы я встала перед мадам Ван. Я подумала, что

продолговатое и тонкое, как рисовое зернышко. Ее полные мочки

говорят о благородстве ее духа. Но самое важное — это ее ноги.

Подъем у нее очень высокий, хотя еще не полностью развит. Это

означает, что с бинтованием надо повременить еще год», — он

он поднял руку, чтобы его не прерывали, будто кто-то мог на это

осмелиться.

«Семь лет — это необычно для нашей деревни, я знаю, но я

думаю, если вы посмотрите на вашу дочь, вы увидите…»

Прорицатель Ху заколебался. Бабушка придвинула к нему миску

с мандаринами, чтобы он мог собраться с мыслями. Он взял

мандарин, снял с него кожицу и бросил на пол. Поднеся дольку

мандарина ко рту, он заговорил снова:

«В шестилетнем возрасте кости еще мягкие и податливые. Но

ваша дочь еще мало развита для своего возраста, даже для

вашей деревни, которая пережила трудные годы. Возможно,

также, как и другие девочки в этом доме. Вам не следует этого

стыдиться».

До того момента я не думала, что наша семья чем-то отличается

от всех прочих, и не считала, что сама чем-то отличаюсь от

других.

Прорицатель засунул дольку мандарина в рот, пожевал

задумчиво, а затем продолжил: «Но ваша дочь не только

слишком мала от недоедания. У ее стоп особенно высокий свод,

а это означает, что при хорошем питании ее ноги могут быть

самы