Роман Джона Бекона «39 ступенек» — один из первых

романов в стиле триллера, по которому сделан одноименный

фильм знаменитым А. Хичкоком.

Джон Бекан

39 ступенек

Наверное, все было бы иначе, если бы у меня были друзья, а не

знакомые, которые приглашали меня в гости только затем, чтобы

узнать, как обстоят дела в Южной Африке, и которым было

совершенно все равно, как обстоят дела у меня лично. Особенно

же выматывали душу встречи с непременным чаепитием в

конце, организованные супругами строителей империи, когда я

выступал то перед учителями из Новой Зеландии, то перед

издателями из Ванкувера. Здоровый как бык

тридцатисемилетний мужчина, не испытывающий недостатка в

средствах, я чуть не выл от скуки и всерьез начинал подумывать

о возвращении в свои африканские дебри.

Помню, в тот день, недовольный доходами от размещенного

капитала, но, главным образом, недовольный самим собой, я

задал головомойку брокерам, что, мне кажется, хорошо

подействовало на мой, пребывающий до этого в спячке, мозг. По

дороге домой я завернул в клуб, который очень смахивал на

пивную и в который принимали всех, кто служил или работал в

колониях. Я потягивал пиво и перелистывал газеты. Почти в

каждой говорилось о напряженности на Ближнем Востоке. В

одной из газет я обратил внимание на статью о премьер

министре Греции Каролидесе. Мне нравился этот политик хотя

бы уже тем, что он никогда не передергивал, чего нельзя было

сказать о других. Нравилось, что британское правительство

поддерживало его и что в Берлине и Вене его ненавидели

черной ненавистью. В газетной статье, между прочим,

говорилось, что только благодаря стараниям Каролидеса в

Европе еще не разразился новый Армагеддон.

Отложив газету в сторону, я подумал, что в Греции или в

Албании мне легко было бы найти работу, а не сидеть сложа

руки, да зевать от скуки.

Около шести я зашел домой, переоделся и, поужинав в кафе

«Ройал», отправился в мюзик-холл. Дрыгающие ногами девочки

и обезьяньи ужимки их партнеров заставили меня тотчас

ретироваться. Вечер был тих, небо ясно, и я решил пройтись до

дома пешком. Мимо меня сновали туда-сюда клерки,

продавщицы из магазинов, иногда попадался денди или

шествующий с важным видом полисмен — и я искренне

завидовал им; у них была какая-то цель в жизни. Встретив

зевающего бродягу, я подал ему пол-кроны, чувствуя в нем

мне показались, во-первых, человеком хладнокровным, а во

вторых, безупречно порядочным, но, простите, с авантюрной

жилкой. Я нахожусь сейчас в таком положении, которое вам

трудно себе представить, и хочу довериться вам и просить вас о

помощи.

— Я готов выслушать вашу историю, там посмотрим.

С трудом преодолев волнение, он начал свой рассказ. Я многое

пропустил мимо ушей: трудно слушать со вниманием какие-то

нелепицы, но постепенно увлекся, стал задавать вопросы и, в

конце концов, понял, в чем суть дела.

Мой гость родился в Америке, в штате Кентукки. Окончив

колледж, он решил повидать свет, благо не был стеснен в

средствах. Он владел пером, и одна из чикагских газет послала

его в Южную Африку, где тогда шла война, а затем он провел

несколько лет в странах Юго-Восточной Европы. Я сообразил,

что он хороший лингвист: его профессия требовала знания

людей и обстановки. В самом деле, он упомянул несколько имен,

которые мне попадались на страницах газет.

Он давно интересовался политикой и, когда предоставилась

возможность, ушел в нее с головой. По своему опыту знаю, что

люди подобного типа не успокаиваются, пока не раскопают дело

до самых корней. И я также знал, насколько это опасное

занятие.

Всем нам известно, что государство — это прежде всего

правительство и армия, но лишь немногие знают о той

невидимой сети, которая создана весьма опасными людьми,

ненавидящими и правительство, и армию. Как бывает зачастую,

случай помог моему собеседнику наткнуться на одно из звеньев

организации. Он стал копать дальше, и в том, что произошло,

мог винить себя или, если хотите, судьбу.

Как я понял с его слов, организация состояла из революционно

настроенных интеллигентов, которым оказывали поддержку

финансисты. Создать в Европе заварушку было на руку и тем и

другим: разваливающаяся экономика — большие деньги.

Благодаря моему собеседнику мне многое стало ясно в только

что закончившейся Балканской войне[1]. Стало ясно почему

вдруг распался союз государств и почему вместо него возник

другой. Наконец-то я понял подоплеку событий. Вначале это

было так ошеломительно, я ему не поверил: по его словам,

собираются разыграть. Но если не сумеют разделаться со мной

в течение месяца, им не поможет даже козырный туз в рукаве.

— Из вашего рассказа, — заметил я сухо, — следует, что вы уже

давно покойник.

— Movs janua vitae[2], — улыбнулся он. Между прочим, это была

единственная латинская цитата, которую я знал. — Как раз

подхожу к самому главному вопросу. Все, что вы слышали, было

подготовкой. Если вы, конечно, читаете газеты, вам должно быть

известно, кто такой Константин Каролидес?

Я насторожился — ведь я только что читал о нем в газете.

— Этот честный и, пожалуй, самый умный из современных

политиков стоит им поперек горла. Они решили убрать его еще

год назад. Конечно, любой дурак мог об этом догадаться, — но, я

узнал главное, как они собираются это сделать. И поскольку им

известно обо мне, то я, конечно, потенциальный покойник. Вот

почему я хочу поступить так, как сейчас вам расскажу.

Он опять налил себе виски в стаканчик, и я добавил ему немного

содовой. Мне начинал нравиться этот человек.

— Убить его в Афинах они не могут, потому что его охраняют

горцы из Эпира, которые спустят шкуру с самого черта, попадись

он им. Вот почему они выбрали 15 июня — день, когда

Каролидес прибывает в Лондон на международную

конференцию.

— Ну, совсем просто, — сказал я. — Надо предупредить его,

чтобы он сюда не ездил.

— Им это как раз на руку, — отрезал он. — Каролидес,

единственный, кто может распутать клубок заговора.

— Тогда надо предупредить британское правительство, — сказал

я. — Оно не допустит, чтобы высокий гость был убит в столице

империи.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Правительство удвоит

наряды полиции, на каждом углу будет стоять переодетый

сыщик, но они все равно добьются своего. Господа хотят

разыграть спектакль на глазах у всей Европы. Каролидеса убьет

какой-нибудь австриец, и, хотя это и не соответствует истине,

все подумают — как же иначе — дело задумано в Берлине или

Вене. Вот тут-то и вспыхнет пожар, мой друг. Мне

посчастливилось разгадать дьявольский план, и могу с

уверенностью заявить: со времен Борджиа не было придумано

— Я сказал слуге, что скверно себя чувствую. При этом у меня

был такой вид, словно я вот-вот испущу дух, Мне, как вы уже

могли заметить, легко удаются всякого рода маскарады. Затем я

нанял грузового извозчика и доставил с его помощью сундук, в

котором находился труп — при желании вы всегда можете найти

в Лондоне такого рода предмет. Затем я лег в постель, попросив

слугу дать мне воды запить таблетку, и отпустил его. Слуга хотел

было пойти за доктором, но я рассердился, накричал на него, и

он ушел. Едва захлопнулась дверь, как я вскочил с постели.

Умерший был моего роста и в его лице было что-то отдаленно

напоминавшее мое. Он умер, по-видимому, от алкогольного

отравления, так что я позаботился, чтобы в квартире нашли

несколько бутылок из-под спиртного. Я надел на него свою

пижаму и перетащил на кровать. Потом переоделся в костюм,

который сейчас на мне, и с нетерпением стал поджидать вас.

Он замолчал и выжидающе смотрел на меня. Выслушав за свою

жизнь немало крутых историй, я пришел к выводу, что о

достоверности рассказа надо судить не по деталям, а по

характеру человека.

— Дайте-ка мне ключ от вашей квартиры, — сказал я. — Хотя я

вам и верю, но посмотреть своими глазами никогда не мешает.

— Вы, конечно, имеете на это право, но, — покачал он головой,

— ключ должен был остаться в кармане пиджака, иначе бы

никто не поверил. Подождите всего одну ночь, завтра во всем

убедитесь сами.

— Хорошо, — сказал я после секундного раздумья. —

Переночуете в этой комнате, но я запру вас. Если же

попытаетесь ускользнуть, предупреждаю, мистер Скаддер,

пистолетом я владею так же хорошо, как вы пером.

— Я был в вас уверен, — сказал он, вскакивая из кресла с

юношеской энергией. — Хотя вы до сих пор не представились

мне, сэр, я никогда не ставил под сомнение способности белого

человека. У меня просьба. Не могу ли я воспользоваться вашей

бритвой?

Я провел его в ванную и оставил одного. Через полчаса оттуда

вышел безбровый, тщательно выбритый джентльмен, который,

судя по выправке, манере говорить и торчащему в правой

глазнице моноклю, был находящимся в отпуску британским

офицером, служащим в Индии. Я не заметил в его речи ни

утверждал, что покойный был американцем, пожелавшим

заключить контракт на поставку бумаги для издательства. В ходе

дознания было решено: смерть от слишком большой дозы

алкоголя. Все данные по делу передавались американскому

консулу. Когда я рассказал о дознании Скаддеру, он внимательно

выслушали улыбнулся: «Жаль, меня там не было. Наверное,

испытываешь такое же острое ощущение, словно читаешь

собственный некролог».

Два дня он сидел в своей комнате, много курил, о чем-то

сосредоточенно размышляя и делая пометки в записной книжке.

Вечерами мы играли в шахматы. У него были большие

способности — мне ни разу не удалось выиграть. Казалось, его

нервы немного успокоились, но уже на третий день я увидел, что

он постоянно листает календарь, видимо подсчитывая и

рассчитывая свои действия вплоть до 15-го июня, и его глаза

опять блестят тем же лихорадочным блеском. Он часто

подходил на цыпочках к входной двери и стоял возле нее,

прислушиваясь. Несколько раз задавал мне один и тот же

вопрос, можно ли доверять Паддоку? Становился капризным и

раздражительным, как больной ребенок, и тотчас же извинялся.

Я нисколько не обижался: при такой работе, как у него, вообще

легко сойти с ума. Он признался, что думает не столько о себе,

сколько об успехе дела. Как-то вечером, после шахмат, он сказал

мне:

— Ханней, вам следует поглубже познакомиться с этим делом.

Мало ли что со мной может случиться. Если я уйду, вы сможете

продолжать борьбу вместо меня.

Он начал втолковывать мне премудрости высокой политики. Я

слушал его очень невнимательно, потому что люблю действия, а

не рассуждения. Сказать по правде, меня не интересовал и сам

Каролидес — в конце концов, какое мне до него дело? Я хорошо

помню, Скаддер особенно подчеркивал тот факт, что опасность

начнет угрожать Каролидесу только тогда, когда он приедет в

Лондон, причем исходить она будет из самых высоких сфер, так

что у него не возникнет никаких подозрений. Почему-то моя

память цепко удержала одно женское имя: Юлия Сеченьи.

«Наверное, она выступает в роли приманки», — подумал я.

Помню также, что Скаддер говорил о каком-то черном камне, о

каком-то пришепетывающем человеке, но с особенным

исчезли. Убийство являлось доказательством, что врагам ничего

не оставалось, как заставить его замолчать. Но он пробыл у

меня три дня, и убийцы могли предположить, что он доверился

мне и многое рассказал. Следовательно, меня ждала та же

участь. Не сегодня, так завтра или послезавтра они со мной

разделаются.

Но ведь я мог обратиться в полицию. Или чего проще: утром

Паддок обнаружит труп и позвонит им сам. А что я говорил о нем

Паддоку? Но даже если бы я чистосердечно выложил

полицейским все, что знал, они бы расхохотались мне в лицо:

плету небылицы, чтобы избавиться от петли. В Англии у меня не

было ни родных, ни знакомых, ни друзей. Никто бы не мог

замолвить за меня доброе слово. Убийцы все точно рассчитали.

С помощью английского правосудия они избавлялись от меня до

15 июня.

Прошло еще два часа, когда я, наконец, пришел к

единственному решению: мне нужно исчезнуть и пребывать в

гостях до конца второй недели июня. Затем я должен появиться

в Лондоне и любой ценой убедить какого-либо

правительственного чиновника в правоте Скаддера. Я сознавал,

что, преодолев все препятствия, я мог столкнуться с полнейшим

недоверием со стороны должностных лиц. Мне оставалось

только надеяться: к тому времени обнаружатся факты,

подтверждающие мой рассказ.

Итак, начиная с сегодняшнего числа, то есть с 24-го мая, я

должен продержаться три недели, спасаясь как от убийц

Скаддера, так и от полицейских. То, что на меня будут охотиться,

как на дикого зверя, почему-то поднимало меня в собственных

глазах. Маленький, мужественный человек, которого убили

враги, помог мне стряхнуть с себя противное чувство скуки и

апатии и вновь почувствовать: в моих жилах течет кровь, а не

водица. Все теперь зависело от моего ума и воли, именно это

меня и радовало.

И тут я вспомнил про черную записную книжку. В ней, быть

может, есть сведения, которые мне могут пригодиться. Надо

осмотреть одежду убитого. Я отдернул скатерть и был поражен

выражением покоя на уже окаменевшем лице Скаддера. Я не

нашел ничего, кроме портсигара, перочинного ножика, да

нескольких серебряных монет. Записная книжка исчезла. Значит,

Скаддеру. Я засунул эти пятьдесят соверенов в специальный

кожаный пояс, купленный еще в Родезии. Затем принял душ и

сбрил свои пышные, висячие усы, оставив лишь тонкую ниточку

над верхней губой. Я надел шерстяную рубашку, свой старый,

поношенный костюм из твида, обулся в прочные, подбитые

железными гвоздями ботинки. Сунул в карманы пиджака еще

одну шерстяную рубашку, кепку и зубную щетку.

Теперь наступал самый решительный момент. В двадцать минут

седьмого появлялся молочник и всегда довольно сильно шумел,

выгружая из тележки банки с молоком и простоквашей. Я

встречал его на улице два или три раза, когда отправлялся на

утреннюю прогулку на велосипеде. Это был молодой парень

моего роста в белом долгополом халате. На этого-то малого и

была вся моя надежда.

Я подкрепился в дорогу бисквитным печеньем, запивая его

холодным чаем. Было уже шесть часов утра. Я вспомнил, что

забыл взять трубку и прошел в курительную комнату. До прихода

молочника я мог еще выкурить трубку. Я взял лежавший на

камине кисет и сунул туда руку. Каково же было мое удивление,

когда мои пальцы нащупали там записную книжку Скаддера…

Это маленькое событие показалось мне добрым

предзнаменованием. Я присел на корточки и отдернул

закрывавшую лицо Скаддера скатерть. Таким красивым и

благородным показалось оно мне теперь, что я, глядя на него,

прошептал: «Прощай, друг! Я сделаю все, что в моих силах. Где

бы ты сейчас ни находился, пожелай мне удачи».

Я вышел в коридор и стал у входной двери ждать прихода

молочника. Его не было ни в двадцать минут седьмого, ни даже

без двадцати минут семь. Лишь без пятнадцати минут семь

послышался звук поставленного на пол ящика и звяканье

бутылок.

Я выскочил на площадку. Малый вздрогнул от испуга, увидев

меня.

— Зайди ко мне на минутку, — сказал я. — Мне надо с тобой

поговорить.

— Я, понимаешь, побился с одним человеком об заклад, —

закрыв за ним дверь, сказал я, — позарез нужен твой халат и

фуражка. — Увидев на лице малого выражение недовольства, я

тотчас прибавил: — На какие-нибудь десять минут и, разумеется,

мне было совсем не место, я был препровожден в вагон третьего

класса для курящих, где и устроился в купе, в котором кроме

меня помещались еще толстая женщина с ребенком и моряк

торгового флота. Проводник ушел, что-то бурча себе под нос, а я

достал носовой платок и стал вытирать себе лоб и шею.

— Еще бы одна секунда и я бы опоздал, — сказал я и

улыбнулся.

— Этот проводник — хамло, — сердито сообщила толстуха. —

Попался бы он мне в Шотландии, я бы поговорила с ним на

нашем языке. Набрался наглости требовать билета с ребенка,

которому будет год в августе. А потом начал орать на этого

джентльмена, почему он плюет на пол.

Моряк что-то буркнул в поддержку ее слов. Мне сразу

понравилась эта атмосфера борьбы с властями, и я чуть не

рассмеялся, вспомнив, как неделю назад изнывал от скуки.

Глава третья

Хозяин гостиницы, мечтающий стать

писателем

Весь день поезд шел на север. В открытое окно теплый майский

ветер доносил запах цветущего боярышника, и я все время клял

себя последними словами за свою глупость: целых три месяца

просидел в Лондоне, когда бы мог чудно провести время в

деревне. Идти в вагон-ресторан я не осмелился, поэтому купил в

Лидсе корзинку с кое-какой снедью и разделил эту трапезу со

своей соседкой. Купил я и утренние газеты, в которых

сообщалось о скачках в Дерби, об открытии сезона игр в крикет,

говорилось также о том, как сейчас обстоят дела на Балканах и

освещался дружеский визит группы британских военных

кораблей в Киль.

Покончив с газетами, я достал записную книжку Скаддера и

начал изучать ее. Почти вся она была заполнена колонками

цифр, лишь изредка попадались такие слова, как Хофгаард,

Люневилль, довольно часто — Авокадо, но почему-то чаще всего

слово Павия. Во время англо-бурской войны я служил офицером

разведки и был хорошо знаком с шифровкой и дешифровкой. Да

и в детстве я любил придумывать и разгадывать всякие коды и

головоломки. Как известно, у каждого шифра есть «ключ», то