ЛУЧШИЕ

ПЬЕСЫ

Международного

драматургического

конкурса

"ЛИТОДРАМА"

ВЫПУСК 3

Виктория Орлова

справлюсь, я уже большой! (Пауза) А ты не езди в свою

командировку! Хорошие родители, между прочим, своих

детей не бросают! (Пауза) Ну, маам! (Пауза) Тогда я тебя

больше не люблю, поняла?

Раздосадованно выключает телефон и бросает его на диван.

Вот вечно она! Люди как люди, в городе, а я тут на краю

света сиди один!

Мишка собирается реветь и даже уже трет глаза, но тут

входит Дед со свертком в руках. На свертке крупными

буквами написано «Для ПФЫ». Мишка старательно делает

беззаботное лицо.

ДЕД: Скучаешь?

МИШКА: Еще чего!

ДЕД. Чайку, может? С баранками?

МИШКА. Надоели твои баранки!

Дед: Понимаю.

Мишка: Ничего ты не понимаешь! У меня там… А она…

Вообще больше к ней не вернусь, раз она такая. Она меня не

любит.

ДЕД. Кто – она?

МИШКА (отвернувшись). Никто. Она мне больше никто.

ДЕД. Ну, это ты напрасно. Мать она тебе все-таки. Характер

у нее, конечно, не сахар, сам знаю. А все-таки она у нас с

тобой одна-разъединственная. Тебе мама, мне дочка.

Мишка вздыхает

А чего ты переживаешь-то? Через пару недель домой

вернешься – что там без тебя такого случится?

МИШКА. Ага, через две недели! У меня там игра в компе

недоиграннная! Я уже почти главного злодея победил!

ДЕД. В компе - это в компьютере, что ли? Ну, там победить –

штука нехитрая. Ты в жизни победи!

МИШКА. Кого? Гуся твоего?

ДЕД. А хоть бы и гуся. Гошка, он у меня всем гусям гусь.

Волшебный, можно сказать, гусь! Он у меня огого!

МИШКА. Агага он, Гошка твой. Я вчера в сарайку за великом

крапиву вчера… (почесывает спину). А за садиком что?

ДЕД. За садиком… В общем, сам увидишь. Если Пфы на

Территорию пустит.

МИШКА. Кто?

ДЕД. Пфы. Приятель мой, которому посылочка. Ты вот что,

пойдешь – палку возьми хорошую.

МИШКА. Зачем?

ДЕД. Как зачем? Сквозь крапиву рубиться. Как прорубишься

– иди прямо, прямо, пока не дойдешь до старой песочницы.

Там палку оставь. С палкой в песочницу не лезь. Не надо.

МИШКА. Это почему?

ДЕД. По кочану. Правило такое. В общем, в песочнице стоит

теремок фанерный. Ты, как палку оставишь, в песочницу

влезай и к стенке теремка ухо приложи. Если услышишь

шипение, скорей назад, хватай палку и домой.

МИШКА. А кто там шипит?

ДЕД. А мало ли кто. Но если шипит, лучше его не

беспокоить.

МИШКА. А если не шипит?

ДЕД. А вот если не шипит, тогда в окошко загляни.

МИШКА (скептически). И что я там увижу?

ДЕД. Сначала ничего не увидишь. Но ты не уходи, подожди

немножко. А как увидишь, так сразу поздоровайся!

МИШКА. С кем?

ДЕД. Кого увидишь, с тем и поздоровайся. Тебя что, мама не

учила, что здороваться надо со всеми?

МИШКА. Учила.

ДЕД. Только ты не просто так здоровайся, а лучше по

испански.

МИШКА. Я по-испански не умею.

ДЕД. А я тебя научу! Надо сказать «буэнос диас».

МИШКА. А почему по-испански?

ДЕД. Потому что Пфы - он только для меня Пфы. Мне как

другу детства можно. А вообще он Дон Помпилио Пардоньес.

И родом из Андалусии. Ну, это он так говорит, что из

раздается Голос.

ГОЛОС. Ну?

МИШКА (отпрянув от окна). Ой! Здрасьте! То есть, буэнос

диас!

ГОЛОС. Диас буэнос. Ты кто такой, чего пришел?

МИШКА. Я от деда, от Михал Михалыча.

ГОЛОС. От Мишки, что ль? Давненько он тут не бывал! Я

уже и соскучиться успел.

МИШКА. Я посылку вам принес.

ГОЛОС. Давай сюда!

Из окошка высовывается мохнатая лапа. Мишка протягивает

сверток, но потом отдергивает руку.

МИШКА. Не дам.

ГОЛОС. Это почему еще?

МИШКА. Посылка – для ПФЫ! То есть, для Дона Помпилио

Пардоньеса. А вы, может, не Пфы никакой.

ГОЛОС. А кто ж я?

МИШКА. А я откуда знаю?

ГОЛОС. Точно, Мишкин внук. Такой же нахальный. Ну

ладно, подожди, я сейчас.

Лапа исчезает, и из теремка выползает на четвереньках Пфы.

Он мохнат, одет в простую рубаху и оборванные штаны, но на

шее у него роскошный плоеный воротник, а на голове –

шляпа с пером, какие носили в лучшие годы испанские

гранды. У пояса – шпага в ножнах. Пфы, кряхтя, встает,

отряхивает коленки, принимает величественную позу,

раскланивается, размахивая шляпой.

ПФЫ. Дон Помпилио Пардоньес, к вашим услугам.

МИШКА. Очень приятно, Мишка.

ПФЫ. Посылку давай.

Мишка отдает посылку, Пфы надрывает пакет, заглядывает

одним глазом. Мишка тоже тянется посмотреть, но Пфы

возмущенно отдергивает пакет.

МИШКА. А что там?

ПФЫ. Секрет!

там, или, на худой конец, Иван-дурак.

МИШКА. А где его, героя этого взять?

ПФЫ. Да вот кто согласится Территорию спасать, тот герой и

есть.

МИШКА. А это очень трудно?

ПФЫ. Да нет, вообще-то, не очень. Но страшновато, факт.

Особенно поначалу, пока не привыкнешь.

МИШКА. Герой – он должен, наверное, суперменом быть?

ПФЫ. Он человеком должен быть. И не простым человеком.

МИШКА. А каким?

ПФЫ. Хорошим человеком! Еще, правда, условие есть…

Слушай, Мишка, тебе лет сколько?

МИШКА. Шесть. Мало, да?

ПФЫ. В самый раз! Не маленький уже, но и доступ пока

разрешен!

МИШКА. Куда доступ?

ПФЫ. Куда надо доступ! Решено, будешь героем! Согласен?

МИШКА. Вообще-то я никогда героем не был… Но могу

попробовать, если надо. А от чего мир спасать?

ПФЫ. Мир надо от войны спасать, Мишка. Это главное. Но у

тебя задача попроще будет. А может, посложнее – это как

посмотреть.

МИШКА. А я справлюсь?

ПФЫ. Ты ж герой! Обязательно справишься!

МИШКА. Нет, дядя Пфы, не герой я вовсе. Вон вчера гуся

испугался.

ПФЫ. Герой – это должность у тебя такая будет. А уж

храбрости как-нибудь по дороге научишься. Ладно, слушай

меня внимательно. Там, за рекой – Остров Бешеных Сандалет.

Пойдешь туда на минуточку, а застрять можешь на всю

жизнь.

МИШКА. На всю жизнь? А как же… дедушка?

ПФЫ. Вот! Вот это главное, чтоб ты родню свою помнил!

Лучше до седьмого колена, но и до деда тоже годится. Пока

родню помнишь, ничего тебе не грозит. А забудешь – все,

ПФЫ. Ну вот, кого ты больше себя любишь?

МИШКА (задумывается) Вообще-то, раньше я маму любил. А

ПФЫ. А сейчас?

МИШКА. А теперь не люблю больше. Она меня бросила.

ПФЫ. Что, совсем бросила?

МИШКА. Нет. На две недели. Но все равно!

ПФЫ. Прямо вот так, голодного-холодного-одинокого

несчастного?

МИШКА. Нет, конечно, к деду просто отвезла.

ПФЫ. А дед обижает тебя, что ли?

МИШКА. Дед у меня мировой! Да ты сам знаешь!

ПФЫ. Да я-то знаю, и мама твоя, наверное, знает. К такому

хорошему деду тебя отвезла, а ты жалуешься.

МИШКА. И все равно!

ПФЫ. Ну, дело твое. Но на острове, в случае чего, кричи

«мамочку» – помогает. (Достает из кармана шнурки, отдает

Мишке) Вот тебе спасательное средство, пуще глаза береги!

МИШКА. Шнурки?

ПФЫ. Это не просто шнурки! Это, можно сказать, твой

единственный шанс! И Анчуткин тоже. В Шкафчике

возьмешь Рваные Кеды, шнурки в них вденешь и на ноги

напялишь. Без них к Сандалетам не суйся, сам пропадешь и

Анчутку не спасешь.

МИШКА. А где этот шкафчик?

ПФЫ. А я знаю? Носится где-то. Он из детсада убежал, когда

тот еще открыт был. С тех пор и скитается. Ты вот что, ты

следы его ищи. Четыре квадратика, а между ними двойная

полоска тянется. Это у него задняя стенка фанерная

немножко отклеилась, щелочка получилась. А из щелочки

чьи-то колготки дохлые вывалились. Так и торчат теперь

навроде хвоста. Найдешь, в общем.

МИШКА. А потом что?

ПФЫ. А потом по обстоятельствам. Задача у тебя одна:

добраться до Острова, кеды эти на Анчутку нацепить и

зашнуровать накрепко. Тогда она вернется.

МИШКА. Ага.

ПФЫ. Теперь пора. Шкафчику от меня привет. Глупостников

берегись, от Акулины, если встретишь, сразу беги, не

связывайся.

МИШКА. А кто это – Глупостники и Акулина?

ПФЫ. Увидишь. А как увидишь – сразу узнаешь, не

перепутаешь. (Внимательно оглядывает Мишку) Ну, вроде,

все. Иди.

МИШКА. Куда?

ПФЫ. Через границу. Давай за мной.

Становится на четвереньки и вползает в теремок. За ним

вползает Мишка.

СЦЕНА 3

Мишка выходит из противоположной двери Теремка,

перешагивает край песочницы и озирается. Вокруг – пустырь,

возле песочницы – несколько кустов. В небе светят звезды.

МИШКА. Ох… Это я, что ли, уже на Территории? Дядя Пфы!

Дон Помпилио!

Пытается заглянуть в Теремок, но больно стукается лбом.

Ой! (Стучит) Дядя Пфы! Открой, пожалуйста! Это я, Мишка!

Из-за куста появляется Гусь Гоша. Несколько секунд, качая

головой, наблюдает, как Мишка штурмует дверь Теремка.

ГОША. Закрыто там.

МИШКА (продолжает колотить в дверь). Дяденька Пфы! Я

дороги не знаю!

ГОША. Мальчик, оставь в покое дверь, я тебе говорю!

МИШКА (оборачивается) Ой. Здравствуйте.

ГОША. Ну, наконец-то. И тебе не хворать.

МИШКА. А вы кто?

ГОША. Гоша я.

МИШКА. Гоша? А я Мишка.

ГОША. Знаю.

МИШКА. А у дедушки…

ГОША (перебивает) Вот именно, у дедушки. Это я и есть у

ГОША. Не знаю, откуда знаю. Но знаю точно, можете не

сомневаться – так и было на самом деле.

МИШКА. А мне вот Анчутку спасать надо.

ГОША. Это да, Анчутку обязательно спасать надо. Иначе

пропала Территория.

МИШКА. А вы, случайно, не знаете, чего все за Территорию

эту так переживают? Что в ней такого замечательного?

ГОША. Что-что. Ты вот дома у себя много с гусями

разговаривал?

МИШКА. Никогда не разговаривал.

ГОША. А на Территории – можешь.

МИШКА. Да ну!

ГОША. Со мной ведь разговариваешь!

МИШКА. Точно! Как я сам-то не понял?

ГОША. Это потому что у тебя куль-тур-ный шок. Ты пока не

привык к Территории. Тут ведь все что угодно может

случиться. Даже то, чего вообще никогда случиться не может.

И в основном хорошее. Плохого мало тут, Акулина разве да

Глупостники. Но это так, для баланса.

Раздается топот. Мишка хватается за шпагу.

МИШКА. Ой, кто это?

ГОША. Что ты все ойкаешь? Шкафчик это. Сам пришел, и

искать не надо. Повезло, прямо скажем.

На полянку выбегает Шкафчик, задорно виляя хвостом

колготками. Оглядывается, видит Мишку и Гошу, бодро

подскакивает к ним, распахивает дверцы.

МИШКА. Буэнос диас.

ШКАФЧИК. Что ж такое!

ГОША. Не «что ж такое», а «диас буэнос»! Будто первый раз

в жизни по-испански здороваешься!

ШКАФЧИК. Да не здороваюсь я. Я заболеваю!

ГОША. Ты поздоровайся сначала, а потом уж заболевай себе

сколько влезет.

ШКАФЧИК. Да не влезает в меня больше. Оттого и

заболеваю.

То есть вчера у меня как бы дня можно считать, что не было.

Ну, потому что в этот самый день рождения мне, если честно,

было в этот раз так страшно, что. Унесло, конечно. Как и

следовало ожидать. Глупо. В общем, вчера всё было

посвящено в основном тому, чтобы голову от подушки каким

то образом оторвать. «Энтерасгель» и всё такое. А для моих

друзей – для всех причём – это ж был обычный совершенно

мой день рождения. Ну, это понятно. Даже не круглая же

дата. 28. Ну, праздник и праздник – что тут особенно. Даже

подруга самая близкая не состыковала. Ну и вот.

А есть такое ещё – как бы терапевтический эффект похмелья.

Особенно хорошо наблюдается, если у тебя одновременно

горе и похмелье. Такое горе причём желательно

непоправимое. Ну, кто-то умер. И вот ты, скажем, на

поминках не выдерживаешь, набубениваешься в щи, а потом –

следующий день.

И такое чувство.

Что тебе очень просто экстраординарно, конечно, плохо. Но

ты знаешь – то есть ты знаешь наверняка же, что похмелье –

оно пройдёт. Твой организм знает. То есть по опыту. А горе

оно уже с похмельем в этот момент спаялось намертво

просто. Незаметно для тебя.

И вот.

И выходит.

Твоему организму.

Как бы кажется.

Что и оно.

Вместе с похмельем.

На следующий день.

Тоже.

И ты как будто ждёшь, что вот переждёте день, и потом.

Короче, в тот день я была с друзьями. Вчерашнего дня у меня,

считай, не было, а сегодня – всё. Вот коробка, здесь их 23. И

вот невскрытое. И сегодня надо открыть. И всё. И всё. А оно

последнее.

это. Ну, как тайное причастие или что. Короче, масонская

ложа. И вот, мы такие вкушаем, и он, главное, мягкий был, но

как-то так, как назло, вышло, что у меня вывалился молочный

зуб. Причём кровищи было! И я ещё такая ничего не поняла.

Кровь.

Я сейчас рассказываю, и понимаю, что история получается –

ну, как про первую менструацию просто. Забавно. Короче, я

сижу, у меня изо рта льётся вот такенной струей, как у

вампира, причём не больно; подружки орут, я ничего

врубиться не могу, прибегают бабушки – они вели себя во

время дня рождения суперделикатно: провели игры и потом

уже курили и спорили про политику на кухне. Ну, и вот.

Такая картинка. Да, забыла сказать, что мы при этом на

шкафу сидим. Ну, кипиш, естественно, меня омывают, всё это

– и сквозь слёзы, и смешно. Перепуганные все, кто-то хнычет,

ещё испугались, наверно, что за шкаф наругают и расскажут

родителям. Пока всё это, за девчонками уже пришли. И вот

все рассосались, и, помню, эта картинка: я сижу почему-то в

одеяле, как какая-нибудь жертва катастрофы (только это уже

потом так стали по телевизору показывать), все уже ушли,

бабушки кончили причитать и ругаться, и вот. Они что-то там

шушукались-шушукались, и в итоге такие:

«Оля, ты уже взрослая,

тебе семь лет,

мы решили,

что пора». И, короче, рассказывают мне эту всю ситуацию,

что мама, оказывается, писала мне эти письма. И

протягивают.

Три.

То есть за пять лет, за шесть лет, и, то что и так должны были

сегодня, за семь. Сказать, что я офигела; ну, не будем об этом.

У меня, кстати, благодаря письмам, наверно, в школе была

великолепная память. Потому что с детства ты как бы

прозаические тексты заучиваешь до дыр. Получается, что

наизусть. Потом из-за алкоголя уже подсела, конечно.

было совершенно непонятно как и о чём. Мама писала мне,

что всегда дружила не с девчонками, а с пацанами. Дескать,

девчонки – ну, как бы сплетни одни, неинтересно с ними. А у

меня не очень как-то складывалось в школе именно с

пацанами дружить – никто не приветствовал этого как бы. И

я переживала, что я хуже, не такая классная, как мама.

Но потом уже у меня были чудесные друзья.

В основном, за счёт поэтического клуба, над которым,

конечно сами же мы стебались, но всё равно это было такое

место важное. Кстати, и школа самоиронии тоже. Ну, и

всякие их, этих людей, однокурсники, одноклассники, мужья,

жёны. Очень разного возраста компания. И как бы

практически всех классных людей в этом городе ты хоть

немного. Знаком. А когда-то было, конечно, это чувство. Ну,

необъятности.

И этого взрослого мира. Что он как будто другой.

Что, ну психологически ты как будто ощущаешь, что

наступит день, и ты в него войдёшь. А потом некоторое

недоумение. От того, что такого дня никакого нет. И как бы

ты взрослым себя вроде как уже просто обнаруживаешь. А

опыта быть взрослым у тебя при этом. Ну, собственного. Нет.

И что-то странное такое. Очень резкий такой переход.

«…Конечно, тебе скажут это и бабушки, и папа, и ты сама у

меня, наверняка, разумная, но я всё-таки тоже должна

написать тебе от себя: очень важно хорошо учиться. Это на

ближайшее время твоя работа – ты же понимаешь. Твой долг.

Я не знаю, может быть, что-то и поменялось, но, наверное,

вряд ли: ты живёшь в непростое время. Ещё неизвестно, что

будет к тому моменту, когда тебе надо будет поступать. И

неизвестно, куда ты захочешь пойти. Не знаю, скажет ли тебе

это кто-то, кроме меня, но помни, на всякий случай, что на

юрфак, экономфак и ещё на медицинский традиционно всю

жизнь был очень высокий конкурс и большинство мест по

блату. Ты уже взрослая, поэтому я пишу тебе о таких вещах.

максимально недоступны. С которыми у меня ничего не

могло быть. Только вот первая любовь, кстати, была такая что

ли благополучная. В 14. Но в том-то и дело, что очень

детская. Ну, и закончилась она примерно от того, что

слишком идеально. Вне жизни что ли. Там не было ничего

как страсть вообще – по сути, дружба только с валентинками.

Разного рода. Каждый день. Прятки от жизни.

А вот уже крышу мне снесло – это когда я влюбилась в

преподавателя на подкурсах. И он был недоступен

полностью. То есть мало того, что я школьница, и как бы он

не посмотрит на меня. Дело даже не в этом. Я довольно скоро

узнала, что он недавно женился, и у него недавно родился

сын. И он ходил весь такой светом лучился. И я ничего. Все

силы на то, чтобы он не догадался.

И ещё в тот период я много ездила на автобусах. Мама-мама,

если бы ты знала. «Научись составлять расписание» – да. Нет,

медаль-то эту я получила, но чисто для того, чтобы как бы.

Положить на алтарь.

Так вот. Садишься в автобус после школы в любой, только с

условием, что не тот номер, что вчера, и до конечной

остановки. Где уже край города или вообще посёлок. Если

через Кубань. И ты едешь так, как будто безымянный человек,

в никуда, без цели, без всего – как будто бы тебя и нет. А

значит, и любви твоей, которая у тебя уже в горле, вот здесь

совершенно. Её тоже. Едешь только и пальцем по стеклу его

инициалы. Скрип. Скрип. Скрип. Как дура.

А потом я полюбила женщину.

Я уже теперь, когда о своей жизни если рассказываю, я

обычно этот эпизод пропускаю. Я обычно просто, если надо,

говорю, что три года безответно любила. Ну, это даже не ложь

– это, в общем и целом, передаёт состояние. Этой как бы

одержимости направленной. Но, на самом деле, есть нюанс.

На самом деле, полтора года я любила того человека, а потом

полтора года женщину. А у меня всегда такое. Мне чтобы