Глеб

Бородинский

Человек пишущий: стихи, в том числе для детей,

тексты для театра: тексты песен к спектаклям, тексты

для театральных капустников и – как выяснилось

сравнительно недавно – пьесы.

Продолжения перечня (возможно) следует...

Так как Глеб

Бородинский

биографии не имеет,

коротко о его авторе.

Павел Конивец – актёр

Мытищинского театра

"ФЭСТ" (г. Мытищи,

Московская область).

обнажая табуретку огромного размера. Забирается на неё,

как на постамент.)

Пссс

Гости ждали. Мальчик семи лет стоял на табуретке и

молчал. Что, спрашивается, молчал? Четыре строчки всего,

которые накануне на утреннике в школе от зубов отскочили с

триумфом. Он, примерный, отчеканил, как папа учил, и ему

даже захлопали, настолько это было озорно и прелестно.

Я клянусь, что смелым буду,

Клятву эту не забуду.

Для мальчишки очень важно

Не бояться быть отважным!

Мальчик молчал. Папа, пообещавший гостям культурную

программу и поставивший мальчика на табуретку,

подсказывал винным шёпотом, гости подбадривали –

стесняется мальчик. А мальчик не стеснялся – он просто

ничего не мог: убежать не мог, не мог губы сухие языком

облизать. Всё, что в нём обычно шло по своим делам – слова,

вдохи-выдохи, обмен веществ – будто застыло. Мальчик как

памятник стоял. А из живота памятника раздавался частый

стук, словно там страшно торопились... может, опаздывали:

эритроцитами в норме – (быстро стучит по табуретке)

опаздывали, лейкоцитами в норме – (стучит), тромбоцитами,

тогда ещё в норме – (стучит). Если бы в тот момент по

самому мальчику, как по пустой стеклянной рюмке, стукнули

– так, ради шутки – мальчик не зазвенел бы, а издал глухой

оборванный звук. Как если бы не целый был, а треснутый.

Мальчик, от самого дна живота до гланд заполненный

страшной треснутой пустотой. Гости ждали. Мальчик

молчал. Что он, застывший, мог? Либо заплакать, либо

описаться – всё. Ха – всё! Мальчик выступил гораздо

талантливее, чем накануне в школе. Папа не зря на него

понадеялся. (Барабанит дробью). Дамы и господа!

опа, и он (поднимает киянку), хочу я этого или не хочу! Так

складывается. Случается. С кем не бывает. Не страшно. Не

так уж часто это происходит. И потом, я человек разумный,

уж как-нибудь оправдаю себя. Не вопрос. Вопрос, как я стал

мальчиком треснутым?

Чёрточки

Я рос по чёрточкам на дверном косяке. Их делала мама,

накрывая меня сверху разделочной доской. (Выбивает

переднюю перемычку табуретки, табуретка становится

дверным проёмом, садится, спиной прислоняясь к одной из

ножек, выкрашенной в белый цвет). Я прислонялся к

дверному косяку и замирал – как примерный, не отрывая

пяток. Но желая при этом казаться выше, хотя бы на чуть

чуть, на вдох, я набирал в себя воздух (делая глубокий вдох,

привстаёт)... А мама, видимо, мечтая, чтобы я как можно

дольше оставался маленьким, делала "раз" (хлопает себя по

животу, сдуваясь, опускается) и "два" (карандашом наносит

чёрточку). В этих карандашных отметинах была вся моя

жизнь. Типичное счастливое детство, предсказуемая юность.

Вся жизнь мальчика примерного. И где-то в этих чёрточках

мальчик стал треснутым. Где? (Смотрит на "ростомер" ).

А... здесь где-то (показывает на сделанную чёрточку) был

(с пола подбирает гайку или шайбу) новенький рубль. Его

мне дала бабушка и отправила за хлебом. (Табуретка

становится лифтом. Заходит в него, едет, рассматривая

"рубль".) Юбилейный. Олимпийский. Прикарманить! Но не

потратить на мороженое, на чушь всякую – рубль

юбилейный! – а опустить его в щель копилки и сладко думать

о том, что стал богаче на целый юбилейный рубль, то есть

гораздо богаче, чем просто на рубль. Да. Бабушке сказать, что

потерял и прикарманить. Чудовищные были мысли! Я их

отогнал. Спустился вниз, двери лифта открылись, и рубль, не

удержавшись на моей ладони, мигом – рубль олимпийский! –

поднял голову с наиглупейшей улыбкой: ребята, он сам

юркнул, я... Они словно оглохли, не слышали, только

смотрели на меня дико – так, будто я не случайно, а

хладнокровно и со знанием дела... (бьёт по стаканчику,

приговаривая: хомячок, хомячок, "рыба"). Единственным, кто

не впивался в меня живыми глазами, был безымянный

хомячок. Я почувствовал, что сейчас разрыдаюсь при всех, и

помчался домой. Я мчался и, казалось, снова наступал на

хомячка – левой, левой, раз, два, три, а мысли кричали: Боже,

как мне, примерному, ходить теперь по этой Земле этими

ногами, особенно левой, да ещё в этих сандаликах! Выброшу

сандалики! Потом (стучит) стучали в дверь, я просил:

мамочка, пожалуйста, не открывай! Мама открыла,

оправдывалась... Папа и здесь, наверное, шутил бы: наш

сынок с самого рождения такой, как видит хомячка – сразу

рыба! (Смятый стаканчик добавляет к другим таким же). А

сандалики я не выбросил – ничего, доносил. Они были

здоровские.

А ещё раньше, не помню когда (не делает чёрточку), в

солнечный день я – ещё в кудряшках – гулял с мамой и папой

в берёзовой роще. (Свистит птичьей трелью). Под большими

белыми деревьями ровно, как пирожки на бабушкином

противне, были разбросаны заросшие травою холмики

(делает их из газет). Много-много холмиков. Я носился по

ним, смеялся. Мама попросила не бегать и не дурачиться,

объяснив, что мы – на старом военном кладбище, что под

холмиками лежат солдаты, и не хорошо... Солдаты?! (Ползает

по полу, заглядывая под газеты). Э, солдаты! Вставайте!

Обидно лежать, когда весело! Я не понимал, что весело

бывает только живым. По-настоящему живым. И что только

живые – дурачатся. Я – в будущем примерный и

предсказуемый – не послушался маму. Я (делает глубокий

вдох, вырастая) побежал. (Хватается за верхний край

табуретки и "бежит" по воздуху.) Я бежал по холмикам, и

было... ВЕСЕЛО! Охренительно ВЕСЕЛО! Так, словно мне на

Мы тогда (делает чёрточку) жили всей семьёй в одной

комнате. Помню: зима, за окном темно, папа сдвигает

занавески, и они разрезают комнату на две половины

(набрасывает на табуретку ткань, табуретка становится

кроватью, забирается на неё, укладывается, укрываясь тканью

как одеялом). Я забегаю в кровать на своей половине. Свет в

комнате гасят, остаётся только огонёк лампы, слабенький, по

ту сторону занавесок и такой же шёпот... Родители ждали,

когда я усну. А бывало и не спалось! Я лежал – ещё не

примерный, ещё ничего не умея, даже считать барашков,

когда не засыпается – лежал, прислушиваясь к шёпоту, а

потом наивно просил: э, погромче, а то я ничего не слышу.

Шёпот тут же прекращался, и из-за занавесок появлялся папа,

и приближался к моей кровати – таким шагом, которым

приходят ненадолго... Папа, вообще, часто торопился:

укладывая меня спать торопился, ремонтируя нашу

старенькую, чудесно пахнущую бензином, горбатую

легковушку, торопился, выбивая ковры на снегу – только что

выпавшем, аппетитном. По мне это были не пустяки, а целые

приключения! Но папу, как я заметил, они увлекали мало, и

он торопился. Так вот. Из-за занавесок появлялся папа. Он

приближался к моей кровати (пап, не надо, ну, пожалуйста!),

нависал надо мною и начинал... "По хребтам уснувших крыш

Ходит месяц робкий. Засыпай скорей, малыш, А не то – по

попке". Колыбельная была настолько славная, что заснуть

хотелось моментально! Никогда не удавалось: папа страшно

врал. Нет, к сожалению, не насчёт попки. Папа не попадал...

Не, по попке он попадал стабильно. Он не попадал в ноты.

Папино фальшивое пение погружало меня не в сон, а в

размышленье: вот ведь природа! Как она неподражаемо ловко

спроектировала глаза! Я ими смотрю, а когда не хочу или

опасно смотреть, закрываю специальными крышечками. Для

ушей природа почему ничего подобного не сварганила? Я

мечтал о том, чтобы со мной не торопились. И не

фальшивили. Папа и утром иногда пел. "Вынул солнце

организма последние капли детства. (Короткое барабанное

соло жестами и голосом). Пссс! Рыба! (Падает и будто

засыпает. Пространство наполняется мыльными пузырями.

Они парят маленькими радугами, потом исчезают. Слышится

звонок мобильника. Человек открывает глаза, берёт с пола

брусок, говорит в него с трудом: да… бегу, бегу.) Утром он

приходит в себя: он – примерный – на кухне, в одежде – о! Во

рту, где накануне жили песни, погано, в башке – мужики в

трениках, о! О – опаздывает! Глядит в окно... Привычка. То

есть, сначала – на градусник: что одевать-то, а потом – всё

равно на улицу: а люди в чём идут? Люди людям доверяют

больше, чем приборам. После всех обид и подлостей.

Смотрит на идущих по улице... А они смотрели на тех, кто до

них шёл. А те в свою очередь – на предыдущих смотрели. А

предыдущие – на предпредыдущих. А предпредыдущие на

предпредпредыдущих, а предпредпредыдущие на предпред...

А какие-то самые первые шли, раньше всех. Представляете,

какая на них ответственность! Он глядит в окно. Видит

раскрытые зонтики. О, ещё и дождь! Выходит из подъезда. С

зонтиком (жестом показывает раскрывающийся зонтик). А

дождя-то нет! А все, все люди на улице зонтики – щёлк,

складывают и улыбаются ему, и подмигивают. А он не

хмурится – разыграли, гады – он улыбается им в ответ,

переглядывается со всеми заговорщически и шагает с

раскрытым зонтиком. И они свои раскрывают. Ведь кто-то в

этот момент непременно смотрит в окно и решает, брать ли

зонтик! Чёрт, почему вот так не может быть? Ха! На самом

деле зонт он забывает. А все, все люди на улице забывают,

сложив зонтики, улыбнуться ему. А дождь забывает не

начаться. Он бежит под дождём. С другими едва

продравшими глаза, но успевшими пропахнуть духами и

сигаретным дымом, бежит. А птицы (свистит птичьей

трелью) поют, не во всю дурь, но поют. С той ноги встали, не

стой – (свистит птичьей трелью) поют. И как! Такое

впечатление, будто они высыпаются! Трудно себе представить

самое бесконечное ВЕСЕЛО? Которому птицы всю жизнь

хвалу поют, и напеться не могут! Чёрт, я ж не беззаботность,

как в детстве, имею в виду! Я особо-то не упахался. А

предпосылок никаких: образование высшее, способности

средние, достаток... на жизнь хватает, плюс пару раз в год

езжу бездельничать в разные точки на глобусе. Биография

(показывая на чёрточки) есть.

Не хочу быть приблизительным

Биография, по сути, есть воплощённые устремления, как

ей не быть. Для мальчика примерного это преступление –

никуда, понимаешь, не устремляться! О, с каким упоением я

хотел быть преступником! Что хотелось мне, мальчику,

оставленному во дворе без присмотра в свободном, так

сказать, полёте с ускорением свободного грехопадения 9,8

мыслей в секунду? Банально пачкаться и играть с новой

найденной палкой! Лежащие на земле осенние листья

(бросает вверх газеты, лежащие на полу) я подбрасывал

палкой вверх, а они смиренно возвращались на землю, снова

и снова, потому что тем, к кому пришла осень, положено

лежать. Как солдатам под холмиками. А я, грязный, махал

палкой, и был доволен. До соплей. Два их параллельных

ручейка из носа устремлялись прямо в открытый рот, а

окружающие умилялись! Любопытно, если я сейчас буду

стоять грязный, с текущими соплями – это хоть кого-нибудь

растрогает?

А может, всё гораздо проще? Типичная потеря

детственности, как говорил папа. Потеря девственности – это

когда сначала больно, а потом почти всегда приятно. А потеря

детственности – наоборот: сначала приятно, а потом больно

бывает. А потом-потом понимаешь, что – больно. А ещё

потом – понимаешь отчего. И вроде, когда понял, отчего

больно, должно тут же перестать быть больно. А не

перестаёт. Нет, нет, не то. Меня и в детстве далеко не всё

потом телекамера разворачивается – чёрт, там целый оркестр

сидит: давай, мол, руководи, води руками. Давай. Сидят и

ждут. Как тогда гости. (Слезает с табуретки). Заорать хочется:

не ждите, я умоляю, не надо, я сделаю, правда, только не

ждите! Я же это чувствую, и выходит, что тот описавшийся и

тот в роще – два совершенно разных мальчика. Кто из них –

я? Приятнее думать, что тот, который бежал! А если нет?

Сидят и ждут. Виолончели. Валторны. Литавры с тарелками –

пссс. И – обязательно – какая-нибудь ссс...скрипка-секунда

так ждёт, что хочется подойти и дать палочкой по башке.

Когда так ждут, получается, что я не делаю, а доказываю! Это

что, моё обязательство – постоянно что-нибудь кому-нибудь

доказывать? А не то по попке, так что ли? Не жизнь, а

доказательство. Кому? Чего? Зачем? Честнее с голубями

(хлопнув по табуретке) на памятники гадить. Хоть

парадоксов никаких, а то, к примеру, задавишь хомячка и

клянешься, что больше так не будешь, а хомячку больше и не

надо, ему этого – во – достаточно!

Я рос и отчаянно сопротивлялся: не хочу быть

примерным. Ну, примерным... То есть, при-бли-зи-тель-ным.

Мальчиком приблизительным. Примерно нежным. Примерно

решительным. Я не хотел быть приблизительным, только –

точным. Таким, как тогда: солнце, берёзы и ВЕСЕЛО!

Никаких вопросов, вопросы всегда там, где страшно. Бежал –

и мыслей не было о брюках, о том, как правильно дышать,

вообще, о том, как правильно... А когда я примерный, я бегу и

думаю. Часть меня бежит, часть думает про брюки, часть

правильно дышит, часть опаздывает... Часть, часть, часть,

часть. Я на части распадаюсь. Какое тут, на фиг, весёлое

бесстрашие... В старших классах уроки истории у нас вёл

большой нескладный человек. Пожилой. Чудаковатый: двойки

не ставил даже отъявленным, улыбался вместо "неуда" – "не

удивили вы нас, не удивили". На "вы" нас называл. А мы его

меж собой – калекой, он прихрамывал. Так и говорили: чё,

пойдём сегодня на калеку или ну его? Передвигаясь по рядам,

то есть почти магический,

жезл в белый цвет. Короче...

(слезает с табуретки) если пофантазировать, такая... типичная

магия: чтобы жить, как совсем белый человек, я бы на своей

милицейской палке (обнимая ножку табуретки с чёрточками)

закрасил чёрные полосы (переходит к соседней ножке, белой,

но без чёрточек) и – опа: транспортные средства перестали

бы останавливаться по моему требованию. Стоял бы, как ...

здесь цензурная вымарка (черкает на ней карандашом, словно

вымарывая), махал палкой – ни ... опять вымарано (черкает,

вымарывая). С выручкой, конечно, был бы полный ...

вымарано (черкает). Начальник бы недоумевал: из такого ...

вымарано (черкает) сотрудника превратиться в такое ...

вымарано (черкает)! А вернул бы чёрные полосы на жезл –

стало бы всё опять ... вымарано (черкает)! Сделал бы два

вывода: раз – без чёрных полос никак, и два – единственная

правда в том, что у меня есть жезл, а у других нет. А что мне

другие? Да ... (черкает) с ними! Вымарано! Нормальная

житуха. Я без всякой иронии, почему нет. Только вот

(снимает стаканчик) наверняка со своими гадкими страхами,

со своей приблизительностью (мнёт, добавляет его к другим

таким же)... Ну, без памятников. Без фантазий про зонтики

(жестом показывает раскрывающийся зонтик ).

Подростком я ходил к бабушке. Называлось навещать.

Звонил утром, обещал в трубку, что скоро буду, жди. Но

находились дела. Я заявлялся ближе к вечеру (поднимает

киянку). И, подходя к бабушкиной пятиэтажной хрущёвке, в

одном из двух бабушкиных окон на третьем этаже, видел

бабушку – она ждала. Она никогда и минуту не смотрела в

окно от нечего делать, а тут – ждала. В окне. Очевидно, с

утра. Была рада, когда бы я ни приходил. Не упрекала, не

выговаривала. Улыбалась. Легко, невопросительно.

Улыбалась! Что тут сверхъестественного, магического – жить

на третьем этаже пятиэтажной хрущёвки? Что, она жила не

на третьем этаже снизу, а на третьем этаже сверху? Бред. Ну,

памятника. (Ну, у фонтана – совсем не фонтан). Вот она

появляется и сияет. И сходу заводит своё певучее, ставшее их

игрой "ну, почему я сегодня такая счастливая, угадай?" Она

счастливая, а он пару часов назад завалил экзамен по теории

вероятностей. И надо бы объяснить ей... Зачем он начинает

угадывать, математик хренов? Сегодня что? Вызубрила, как

ходят шахматные фигуры? Зуб мудрости вылез? Фигуру свою

на шпагат посадила? Что? Неужели... Неужели подруга, с

которой она снимает квартиру, уехала к родителям, и теперь...

Ага, как же. И не мечтай! Угадывай! А он не хочет ни

шпагатов, ни шахмат. Распахнуть своими губами её

напомаженную улыбчивость! Расстегнуть большие пуговицы

на её кофточке, получив молчаливое разрешение вдыхать её и

трогать! Что-что она сказала? Ах, кактус расцвёл? Охренеть!

Смотрите на главном подоконнике страны: "Цветок катуса.

Возвращение". Он оглушён, контужен. "Неуд" по терверу, нет

бы догадалась и пожалела, а она сияет – у неё, видите ли,

моток колючей проволоки распустился! О, не преодолеть

подступающее к горлу красноречие! На – её улыбчивость

вытягивается в струнку и начинает дрожать. На – кофточка,

похожая на кольчугу, ею и становится. Ещё