Глеб Бородинский

gleborodinsky@yandex.ru

Мальчик примерный. ВЕСЕЛО

пьеса для человека средних лет

Пространство, более напоминающее мастерскую, чем ею

являющееся. Тем не менее, на полу в лёгком беспорядке:

бруски; возможно, какой-то инструмент; газеты. Также:

бутылка вина (открыта); бумажные стаканчики (несколько

чистых – один в другом, смятые – их много, лежат невысоким

пригорком). Примерно в центре возвышается конструкция,

накрытая тканью. Неподалёку от неё – человек. Он. Средних

лет.

Понятия не имею, как открывают памятники. Надо,

наверное, что-то сказать. А... Я памятник себе воздвиг... та-та

та-та-та, к нему не зарастёт... Не, к моему зарастёт – кому он

нужен. Я для себя его смастерил, на свои средства своими

руками. Что, кстати, будет видно сразу, так как и средства, и

руки – так себе. У меня всё совершенно типичное – мысли,

чувства. Так сложилось. Часто памятники ставят большим

людям, которых больше нет. Я сколотил памятник мальчику,

мальчику примерному, который с давнего времени существует

во мне, сколотил в надежде на то, что... (наливает немного из

бутылки в стаканчик, поднимает его) когда-нибудь его

существованию во мне будет поставлена точка. Будет весело.

(Выпивает). И если памятнику, для открытия и вообще,

описаться – всё. Ха – всё! Мальчик выступил гораздо

талантливее, чем накануне в школе. Папа не зря на него

понадеялся. (Барабанит дробью). Дамы и господа! Мальчик

виртуоз! (Перестаёт барабанить). Мальчик сначала описался,

а потом уже и заплакал. Точнее – зарыдал. (Короткое

барабанное соло жестами и голосом, в конце – говорит с

ударом " и по тарелкам: пссс!"). Никто не зааплодировал. Они

не ожидали. Утешать бросились! Мама первая, конечно... Ой,

как я рыдал... (Слезает с табуретки, наливает немного из

бутылки в стаканчик). "Для мальчишки очень важно Не

бояться быть отважным!" Прошу прощения за каламбур, быть

отважным я тогда... пссс... зассал. Другими словами, во мне

отчётливо обнаружился мальчик, примерный до ужаса, до

застывшего состояния, до треснутости. Я в стишке не забыть

обещал. Так вот, не забыл. (Выпивает).

Да, родители, папа особенно, ставили меня в идиотское

положение. Но в угол – никогда. Любили. (Я отвечал

взаимностью и рос прилежным.) Мама приглаживала мои

кудряшки и улыбалась: ты у нас как ангел. Папа улыбался: а

ведь действительно какангел, в одно слово – какангел, то есть

нечто среднее между ангелом и засранцем. Папа иногда

отличался... прозрениями. Действительно: ангелы все там,

здесь только какангелы. Во (показывая себя с разных сторон):

хомо какангелус. Нечто среднее. Не, мне, в целом, не

противно быть одним из семи миллиардов какангелов.

Несмотря на то, что иногда среди них встречаются такие,

простите, засранцы. Несмотря на то, что и я, уж на что

примерный, а иногда тоже такой зас... этот. Тот ещё этот.

Можно сказать, образцово-показательный... этот. Себя этим

не очень-то приятно называть, ещё и образцово

показательным. Проще показывать. Начеркать на чём-нибудь

(берёт деревянную киянку, водит по ней пальцем) "за-сра-нец

и показывать – мол, извините, воспитывали-воспитывали

мальчика, а мальчик-то временами – опа, и он (поднимает

киянку). Как фокус какой. И это "опа" (поднимает киянку)

потерял и прикарманить. Чудовищные были мысли! Я их

отогнал. Спустился вниз, двери лифта открылись, и рубль, не

удержавшись на моей ладони, мигом – рубль олимпийский! –

нырнул прямо в щель... вот эту... между кабиной лифта и

полом первого этажа. Я постоял растерянно, глядя ему вслед

– двери лифта успели несколько раз закрыться, открыться,

закрыться, открыться – а потом вспомнил, что бабушка

работает лифтёром в нашем доме. Я, как примерный,

помчался домой, всё рассказал бабушке, она спустилась в

шахту лифта – а рубль там не нашла ("рубль" кладёт на

место). Бабушка мне не поверила. Моя добрейшая и

справедливейшая не поверила. Так было обидно. Какой-то

миллиметр моего детства умер тогда. А никто не заметил. И я

тоже. Мелочь же, пустяк. (Смотрит на "ростомер"). Здесь

миллиметровых пустяков метра на полтора.

А чуть раньше в этих чёрточках (делает чёрточку) был

двор. С типичными догонялками и прятками. С постоянными,

радужными, как счастье, мыльными пузырями. Двор, полный

мальчишества, невинный. (Щёлкнув по бутылке). Винным

двор становился ближе к вечеру, когда в него выходили

мужики в трениках, сплошь спортсмены, они крепко

выпивали и играли в "рыбу" (бьёт несколько раз, последний –

с возгласом "рыба"). Водиться с мужиками в трениках

мальчикам примерным запрещалось категорически. Значит,

был двор. И хомячок (берёт чистый стаканчик). Кто-то из

ребят вынес на улицу хомячка – похвастаться: о! О! – хомячка

все окружили: можно я поглажу, нет, я поглажу, я! Я тоже

хотел погладить. Хомячок испуганно вертелся, не зная, куда

бежать. И – бежал. Мы вскрикивали: а! Хомячок замирал.

Дрожал, блестел глазками и, делая новую попытку удрать –

срывался с места. А! Замирал. Снова бежал. А! Снова. В одну

из таких попыток я неожиданно ощутил сквозь подошву

левого сандалика маленькое... дрожащее... Секунда! (бьёт по

стаканчику и сминает его) – и глазки маленького дрожащего,

не перестав при этом блестеть, застыли недоумением: как же

вдох, вырастая) побежал. (Хватается за верхний край

табуретки и "бежит" по воздуху.) Я бежал по холмикам, и

было... ВЕСЕЛО! Охренительно ВЕСЕЛО! Так, словно мне на

время доверили подержать в себе очень большую, вселенского

масштаба, тайну, и она улыбается во мне радугой, щекотится,

не умещаясь внутри. Я бежал. В спину кричали родители, но

я не останавливался – немыслимо было прервать это

ощущение... больше, чем счастья, ощущение... весёлого

бесстрашия, абсолютной ясности существования, то есть

абсолютной невопросительности! (Перестаёт "бежать").

Почему случилось это ВЕСЕЛО? С мальчиком, который в

тот момент не так уж примерно вёл себя. Но при этом не

треснутый был, целый. Солнечные лучи попадали в него, и он

звенел. Почему случилось это ВЕСЕЛО? Я ничего не делал

этакого. Просто был. Как берёзы, солнце. Я и теперь есть. Где

же теперь эта ясность, которая больше, чем счастье, где?

Случается, не такая абсолютная, как в тот день, но случается.

Тогда – упоение и всё понимаешь. Может, кажется только.

Плевать, главное – вопросов никаких. Случается... А всё

остальное время как жить? Я испытал, я помню. Меня всё

детство учили: быть примерным правильно и хорошо. И я

старался. Примерность гарантировала счастливую жизнь.

Правильную. Не то, чтобы обманули, но... Я не хочу

правильно, я ВЕСЕЛО хочу. А оно, видите ли, само

случается! Вдруг! Как в сказке. А я не хочу вдруг – ждать,

надеяться. Я жить хочу. ВЕСЕЛО. Пусть типично, пусть

предсказуемо, пусть без нобелевских премий – но ВЕСЕЛО.

А это ВЕСЕЛО такое же бесконечное, как жизнь. И мне

нечем его измерить, чтобы понять. Как и жизнь. Не этой же

линейкой (указывая на "ростомер"), в самом деле. Хотя я

пытаюсь. А жизнь ещё и давит моё маленькое, дрожащее –

стук, стук, стук – вот здесь, слева! Не жалко, подумаешь,

глаза вот только всё больше застывают. ("Холмики" убирает.

Глотает из бутылки). Да, весело... Теперь пить надо. Крепко.

То есть, с мужиками в трениках. Чувство такое, точно

опасно смотреть, закрываю специальными крышечками. Для

ушей природа почему ничего подобного не сварганила? Я

мечтал о том, чтобы со мной не торопились. И не

фальшивили. Папа и утром иногда пел. "Вынул солнце

петушок Из большой коробки. Поднимайся, малышок, А не то

– по попке". Я очень благодарен папе. Я понял, что у меня

есть музыкальный слух – раз. И два – что взрослые – как

минимум, переносчики беспокойства. Они желают своему

какангелу "спокойной ночи", какангел считает барашков и

засыпает, а они, вдвоём, то и дело заглядывают в детскую –

всё ли спокойно? А если заснуть у какангела не получилось –

чего-то подсчёт барашков подзатянулся – и какангел,

приветствуя их очередное появление, вскакивает на кровати

(спрыгивает с "кровати") – они пугаются: о, а ты чего это ещё

не спишь? Это вопрос! И что какангел может ответить? Он, с

махонькими ручками и ножками, торчащими из пижамы,

ответить двум взрослым с тремя высшими образованиями на

двоих? Не спится! Ещё не всех баранов пересчитал! Двоих не

хватало. Спасибо, родители, что заглянули! Теперь бараны

все. О, а ты чего это ещё не спишь? Закрывай глазки. И он

закроет. Чтобы не огорчать взрослых, он научится

притворяться спящим, а потом научится притворяться по

любому другому поводу. А потом-потом, повзрослев

окончательно, с кем не бывает, он, примерный, не раз и не

два назовёт свою жизнь пустой (сдёргивает ткань с

табуретки).

Да здравствует моя пустая жизнь! Мужики в трениках! О

о-о! Я иду к вам, левой, левой, раз, два, три, в ваше о-о-о

(глотает из бутылки), общество с ограниченной

ответственностью, уровень которой (говорит, словно пьянея с

каждым словом) падает синхронно с уровнем употребляемой

жидкости. Я иду к вам выпивать и петь о любви нотами "до",

"ми", "но". (Забирается на табуретку).

И всё тошнит, и голова кружится,

и мальчики примерные в глазах,

сигаретным дымом, бежит. А птицы (свистит птичьей

трелью) поют, не во всю дурь, но поют. С той ноги встали, не

стой – (свистит птичьей трелью) поют. И как! Такое

впечатление, будто они высыпаются! Трудно себе представить

не выспавшегося соловья, а, ещё подгулявшего накануне – с

дятлом забили на всё, посидели. Нет, ну у птиц, есть,

конечно, проблемы: соловей сфальшивить не в состоянии (а

человек разумный, кстати – легко, пожалуйста), дятел всю

жизнь задолбаться не может (а человеку разумному трёх дней

вот так хватает) – но при всём при этом такое впечатление,

что им, птицам, ВЕСЕЛО. Ну поют под дождём! А у голубей

с воробьями вообще официальная развлекуха, прямо-таки

обязательство – гадить на памятники. Хочешь, не хочешь – а

будь добр. А чего не хотеть-то? Только дай какому-нибудь

(поднимает киянку) крылья, он всё вокруг с воздуха обгадит.

И не потому что привычка. Человек разумный как может себя

развлекает. Кто-то, например, опаздывая, бежит! Дождь. Грязь

от ботинок попадает ему на брюки. Ё! Брюки жалко,

помедленнее. А как помедленнее? Опаздывает! Ой,

опаздываю! Ё, брюки жалко! Ой, опаздываю! Ё, брюки жалко!

Ой! Ё! Ой! Ё! Ой, ё – в результате весь в грязи опоздал! А! Во

житуха! Дамы и господа! Человек разумный! Это вам не...

(свистит птичьей трелью). Или – человек разумный для

здоровья бежит. Левой, левой, раз, два, раз, два. И

размышляет: а правильно ли я дышу? А если правильно,

почему здоровья не прибавляется? Или, если здоровья вдруг

прибавилось больше, чем следовало бы, человек разумный за

другим человеком разумным бежит – в морду дать.

Исключительно от избытка разумной силы, не потому что

кто-то из них (поднимает киянку), нет. А тот, другой, убегает,

морду спасает. И на работе человеки разумные время от

времени бегают, спасают – теперь уже свою задницу. На

улице бегут морду спасают, на работе задницу. То есть,

человеки разумные обязательно с какой-нибудь целью бегут!

Бегут и спасают! Во житуха!

бывает. А потом-потом понимаешь, что – больно. А ещё

потом – понимаешь отчего. И вроде, когда понял, отчего

больно, должно тут же перестать быть больно. А не

перестаёт. Нет, нет, не то. Меня и в детстве далеко не всё

устраивало. Но как-то пытаться усовершенствовать жизнь в

голову не приходило. И жизни было не жалко не потому что

вся она была впереди, а потому что отчего-то было ясно, что

она делает то, что и должна – проходит. Вопроса не

возникало. Проходит так, как проходит. И никак по-другому.

А, повзрослев, стал брать её в свои руки – стал замечать, что

она уходит, биография ух как складывается, а жизнь живая –

уходит. Не проходит (показывает – рукой сверху вниз), а

уходит (рукой от себя в сторону). (Продолжая

"дирижировать"). Не проходит, а уходит... Не проходит, а

уходит...

Любовь к маханию палкой чуть не определила моё

будущее. Я уже представлял себя дирижёром в телевизоре.

Ха: махать палкой, под музыку! Это в точности

соответствовало моей сверхсекретной мечте не просто ничего

не делать, а ничего не делать красиво, да ещё и в телевизоре.

Слух у меня был, спасибо папе. А что ещё нужно?

(Забирается на табуретку).

Оркестр шумит: страдая,

дребезжат виолончели, трубы

надрываются мажором, летают

смычки и щёки краснеют –

короче, люди в оркестре

трудятся! А дирижёр...

С палочкой играет! (Дирижируя). Не проходит, а уходит. И

вот – крупно – лицо дирижёра. По виску вниз движется очень

уместная в этот момент капелька пота. Музыка ловкая,

скорая, а капелька не торопится. (Дирижируя). Не проходит, а

уходит. С каждой нотой уходит. И вот – кода, и отзвучали.

Овации. Инструменты прячут в футляры, уносят. С

контрабасом кто-то тащится! А дирижёр нежнейшим

не ставил даже отъявленным, улыбался вместо "неуда" – "не

удивили вы нас, не удивили". На "вы" нас называл. А мы его

меж собой – калекой, он прихрамывал. Так и говорили: чё,

пойдём сегодня на калеку или ну его? Передвигаясь по рядам,

он ходил не по центру прохода, а – прижимаясь к партам

своими брюками, похоже, единственными, скользил по ним –

то с одной стороны прохода, то с другой. Однажды все торцы

парт мы намазали мелом (на табуретке делает длинную

прямую черту карандашом) – он сердился очень потешно,

кулачищами своими тряс над головой: а-а-а! – как клоун в

цирке. Мы намазали (ещё длинная прямая черта) – один

(поднимает киянку) намазал, а другие промолчали. А я,

примерный, промямлил что-то вроде: да ладно, ребят, не

надо. Так, негромко, чтобы кроме меня никто не услышал.

Мы намазали (ещё черта). Он пол-урока похромал, весь наш

мел брюками вытер – а всем не терпелось: когда он, наконец,

заметит и начнётся: а-а-а! Он заметил, но не рассердился.

Заплакал. Стоял посреди класса – большой, нескладный,

пожилой – и плакал. Не как клоун, он не смешно плакал. Не

потому что: а, брюки жалко. Нет. От ощущения чудовищной

пустоты. Не своей – нашей – стук, стук, стук – пустоты.

После этого случая он в школу наведывался всё реже. А

вскоре мы узнали, что он умер. (Делает длинную прямую

черту карандашом). Нам тогда – на секунду – показалось, что

это мы... его... Глупость, разумеется. Пожилой был. Болел,

наверное... Совпадение. А нам показалось... На секунду...

(Наливает немного в стаканчик. Не выпивает.)

Отвергнув дирижирование оркестром, я решил вообще не

махать больше палкой, даже в форме сотрудника (чистый

стаканчик ставит себе на голову: ви-у, ви-у) Государственной

автоинспекции. Почему? Я бы жил как белый человек. Я бы,

поигрывая палочкой, останавливал проезжающие виолончели,

валторны, скрипки-секунды. С изящной лёгкостью вздёргивал

бы руку к козырьку: так точно, не так примерно, а так точно,

точно, точно. Во житуха... Да я бы... Я... (Забирается на

выговаривала. Улыбалась. Легко, невопросительно.

Улыбалась! Что тут сверхъестественного, магического – жить

на третьем этаже пятиэтажной хрущёвки? Что, она жила не

на третьем этаже снизу, а на третьем этаже сверху? Бред. Ну,

любила она меня. Здесь я её очень хорошо понимаю. Но и я

любил. Влюблялся... (К чёрточкам "ростомера" добавляет ещё

одну, ещё, ещё. И ещё сколько-то).

Влюблённость, одна штука

Влюблённость, то есть, невменяемость, случается, как

этот (поднимает киянку): всё ничего-ничего, а потом – опа, и

она. Хочешь, не хочешь, а будь добр – люби. Влюблённость –

штука простая, как две копейки. (Из брусков, подобранных с

пола, с помощью киянки сочиняет телефонную трубку). На

телефонный звонок. (Табуретка становится телефонной

будкой. Заходит в неё, говорит в трубку.) Алло! Здравствуйте.

Скажите, пожалуйста, а... она дома? А... ага, спасибо. (Ждёт).

Привет... это я. (Слушает – улыбаясь, поддакивая, хохоча и

т.п.; выходит из будки). Он сжимает пальцами телефонную

трубку, а на другом конце провода в пяти сантиметрах от её

удивительного голоса – её удивительные пальцы с ногтями

как раз такой формы, от которой он, невменяемый, без ума. И

от кофточки её удивительной, похожей на кольчугу с

большими пуговицами, он без ума. А её удивительные духи –

на шее, на запястьях, в ямочке между ключицами? Он в

парфюмерию больше, чем в Бога, не верил. А её встретив

(делает глубокий вдох) – прозрел: а, вкусно! (Слушает

трубку). Он слушает её, удивительную... Чёрт, весело! Вот

оно спасение от примерности! Звучит нотой "но".

Удивительность погоняет его, как погоняют лошадей –

противительным союзом! Но! Все лошадиные силы его –

стук, стук – движка в движении, но! Все без исключения

молекулы его бегут к этой девочке. Но! И все сколько-то там

процентов его пустоты, не заполненной молекулами, бегут к

полезные ископаемые обнаружил, там, нежность,

аккуратность, любовь к котам и велопутешествиям, и, как

может, наслаждается ими (короткое барабанное соло жестами

и голосом) – пссс! – примерност