Аннотация

Это не автобиография, а коллаж из воспоминаний, мастерски

составленный корифеем детективного жанра. Джон Ле Карре в

«Голубином туннеле» рассказывает не историю своей жизни, а

истории из своей жизни, и их у него немало. Германия начала

шестидесятых, Россия начала девяностых, беседы с Маргарет

Тэтчер и Ясиром Арафатом, попытки работать со Стэнли

Кубриком и Фрэнсисом Фордом Копполой, встречи со

знаменитыми разведчиками и шпионами и воспоминания о

родителях – об ушедшей из семьи матери и об

авантюристе‑отце.

Джон Ле Карре

Голубиный туннель. Истории из моей жизни

John Le Carré

The Pigeon Tunnel

Stories from My Life

вышину, вижу верхушки пиков Эйгер, Мёнх и Юнгфрау и те, что

прекраснее всех, – Зильберхорн, а уступом ниже – Малый

Зильберхорн: два прелестных ледяных конуса, что время от

времени, когда приходит теплый южный ветер под названием

фён, тускнеют, но лишь затем, чтоб через несколько дней вновь

предстать в своем белоснежном, свадебном убранстве.

В числе наших святых‑покровителей вездесущий композитор

Мендельсон – маршрут прогулки Мендельсона отмечен особыми

указателями, а также поэт Гёте, хотя он, кажется, добрался

только до водопадов Лаутербруннена, и поэт Байрон, который

добрался до самого Венгернальпа и невзлюбил его – заявил, что

при виде наших истерзанных бурями лесов “вспоминает себя

самого и свою семью”.

Но больше всех мы, несомненно, чтим другого

святого‑покровителя – некоего Эрнста Герча, который принес

нашей деревне славу и достаток, учредив в 1930 году

Лауберхорнские гонки, и сам же выиграл в соревновании по

слалому. Однажды и я решил принять участие в этих гонках –

совсем сдурел! – и непрофессионализм вкупе с диким страхом,

как и следовало ожидать, привели меня к полному провалу. Мои

изыскания показали, что, став отцом лыжных гонок, Эрнст не

успокоился, но пошел дальше и придумал стальной кант для

лыж и стальные платформы для креплений, и за это мы все

можем сказать ему спасибо.

На дворе май, так что мы за неделю все времена года

перевидали: вчера выпало полметра свежего снега, только

радоваться было некому – лыжников‑то нет; сегодня

беспрепятственно палит солнце, и снег почти совсем исчез, а

весенние цветы опять пошли в рост. Теперь же спустился вечер,

и свинцовые тучи готовятся к наступлению на долину

Лаутербруннен, словно наполеоновская Grande Armée.

По их следам, вероятно, а может, потому что уж несколько дней

не навещал нас (а мы и рады были), вернется фён и обесцветит

небо, леса, луга, и домик мой станет скрипеть и трепыхаться, а

дым – выползать из камина и стелиться по ковру, который мы

однажды, в дождливый день бесснежной зимы какого‑то там

года, купили втридорога в Интерлакене; и всякий звук,

доносящийся из долины – брякнет что‑то, загудит клаксон, –

будет раздаваться сердитым протестующим возгласом, а птицам

соревнований, потенциальным золотым мальчиком. И сбежал я

спокойно. Без шума, без криков. Просто сказал: “Отец, делай со

мной что хочешь, но я не вернусь”. Очень может быть, что во

всех своих бедах я винил школу, а заодно и Англию, тогда как на

самом‑то деле мне хотелось любой ценой освободиться из‑под

власти отца, только едва ли я мог ему это сказать. С тех пор,

конечно, мне уже приходилось наблюдать, как мои собственные

дети проделывали то же самое, правда, изящнее и без лишней

суматохи.

Но все это не дает ответа на главный вопрос: как развивалась

бы моя жизнь при иных обстоятельствах? Не окажись я в Берне,

завербовали бы меня, юношу, в британскую разведку в качестве

мальчика на побегушках, который делает, как у нас говорили,

“все понемножку”? Тогда я не прочел еще “Эшендена” Моэма,

зато, разумеется, прочел “Кима” Киплинга и энное количество

шовинистических приключенческих романов Джорджа Альфреда

Хенти и ему подобных. Дорнфорд Йейтс, Джон Бакен и Райдер

Хаггард навредить не могли.

Само собой, года четыре после окончания войны я был главным

патриотом Британии в Северном полушарии. В подготовительной

школе мы, мальчишки, научились вычислять немецких шпионов

в своих рядах, и я считался одним из лучших агентов нашей

контрразведки. В частной школе все мы были пламенными

ура‑патриотами. Дважды в неделю занимались “строевой” – то

есть военной подготовкой в полном обмундировании. Молодые

учителя вернулись с войны загорелыми и на строевой щеголяли

орденскими ленточками. Что делал на войне мой учитель

немецкого, оставалось загадкой, но что‑то ужасно интересное.

Наш консультант по профориентации готовил нас к пожизненной

службе на отдаленных форпостах империи. Аббатство в центре

нашего городка украшали полковые знамена, разорванные

пулями в лоскуты в битвах колониальных войн в Индии, Южной

Африке и Судане – лоскуты, которым заботливые женские руки,

нашив их на сетку, возвратили славу.

Совсем неудивительно поэтому, что, услышав Великий Зов – из

уст дамы тридцати с чем‑то лет по имени Венди, сотрудницы

визового отдела британского посольства в Берне, больше

похожей на домохозяйку, – семнадцатилетний английский

школьник, решивший прыгнуть выше головы и поступить в

“Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?”), чтобы

обстоятельно поработать над сценарием фильма по моему

роману “В одном немецком городке”, и презабавно провели

время.

Снег той зимой был отменный. Сидни никогда не катался на

лыжах, никогда не бывал в Швейцарии. И просто не мог

спокойно смотреть на довольных лыжников, с беспечным видом

мчавшихся мимо нашего балкона. Он должен был стать одним

из них, притом немедленно. Сидни хотел, чтобы я его научил, но

я‑то, слава богу, вместо этого позвал Мартина Эппа – лыжного

инструктора, легендарного горного проводника и одного из тех

немногих, кто совершил одиночное восхождение на Эйгер по

северной стене.

Первоклассный режиссер из Саут‑Бенда в Индиане и

первоклассный альпинист из Арозы сразу поладили. Сидни

ничего не делал вполсилы. За несколько дней он стал

профессиональным лыжником. А еще загорелся идеей снять о

Мартине Эппе фильм и вскоре уже больше думал о нем, чем об

экранизации моего романа. Эйгер выступит в роли Судьбы. Я

напишу сценарий, Мартин выступит в роли самого себя, а Сидни,

пристегнутый где‑нибудь на склоне Эйгера, будет его снимать.

Он позвонил своему агенту и рассказал про Мартина. Позвонил

своему психоаналитику и рассказал про Мартина. А снег

по‑прежнему был отличный и делал свое дело – отнимал у

Сидни энергию. Мы решили, что работать лучше всего вечером,

после ванны. Было оно лучше или нет, не знаю, только кино

никто так и не снял.

Позже, к некоторому моему удивлению, Сидни на время

предоставил шале Роберту Редфорду – тот готовился к съемкам

“Скоростного спуска” и хотел изучить местность. Увы, с ним я так

и не встретился, но после на несколько лет за мной в деревне

закрепилась слава друга Роберта Редфорда.

* * *

Это реальные истории, я рассказываю их по памяти, и тут вы

вправе задать вопрос: что есть правда и что есть память для

писателя, жизнь которого, деликатно выражаясь, клонится к

закату? Для юриста правда – это голые факты. Можно ли в

километров от него, погибли в результате налета израильских

бомбардировщиков через неделю‑другую после моего отъезда.

Люди, стоявшие у власти, привлекали меня именно потому, что

были у власти, и потому, что я хотел понять их мотивы. Но

теперь мне кажется, в их присутствии я только и делал, что

кивал с умным видом, в нужный момент качал головой да

раз‑другой пробовал шутить, чтобы разрядить обстановку.

Потом только, вернувшись в свой номер и улегшись на кровать,

я доставал измятый блокнот и пытался осмыслить все, что

увидел и услышал.

Другие сделанные наспех записи, уцелевшие после моих

путешествий, в основном принадлежат не мне лично, а

вымышленным персонажам, которых я брал с собой для

самозащиты, когда осмеливался выйти на поле боя. Это их точка

зрения, не моя, их слова. Когда я сидел, скорчившись, в

блиндаже у Меконга и впервые в жизни слышал, как пули

шмякаются в илистый берег над моей головой, не моя дрожащая

рука гневно строчила в грязной записной книжке, а рука моего

отважного персонажа – героя‑военкора Джерри Уэстерби,

который работал на передовой и для которого обстрел был

частью трудовых будней. Я думал, что один использую такую

уловку, пока не познакомился со знаменитым военным

фотографом, который признался, что избавляется от страха,

только когда видит происходящее через объектив фотоаппарата.

Я‑то и вообще никогда не мог избавиться от страха. Но

понимаю, о чем говорил этот фотограф.

* * *

Если вы удачливый писатель и рано добились успеха, как

случилось у меня со “Шпионом, пришедшим с холода”, вся

оставшаяся жизнь разделится на до и после – до и после

грехопадения. Обращаешься к книгам, написанным до того, как

луч прожектора выхватил тебя из темноты, и они выглядят

невинными творениями, а книги, написанные после, в минуту

уныния кажутся попыткой подсудимого оправдаться. “Слишком

старался!” – восклицают критики. Никогда не думал, что

стараюсь слишком. Рассуждал так: раз добился успеха, то

обязан делать все, на что только способен, и в общем‑то делал,

столкнуться с такой трагикомической дилеммой, я описал.

Но большинство несчастных, которых я донимал подобными

разговорами последние пятьдесят лет – а среди них менеджеры

среднего звена фармацевтической индустрии и банкиры,

наемники и шпионы всех мастей, – относились ко мне терпеливо

и великодушно. Самыми великодушными оказались военные

репортеры и иностранные корреспонденты, которые брали

писателя‑паразита под свое крыло, отдавая должное смелости,

вовсе ему не свойственной, и позволяли ходить за ними по

пятам.

Ума не приложу, как бы я совершал вылазки в Юго‑Восточную

Азию и на Ближний Восток без совета и дружеского плеча

Дэвида Гринуэя, весьма заслуженного корреспондента “Тайм”,

“Вашингтон пост” и “Бостон глоб” в Юго‑Восточной Азии. Ни

одному робкому новичку, наверное, не удавалось дотянуться до

такой звезды, да еще найти в ней преданного друга. Снежным

утром 1975‑го Дэвид сидел за завтраком здесь, в моем шале,

наслаждался короткой передышкой вдали от передовой, и тут

ему позвонили из вашингтонской редакции и сообщили, что

осажденный Пномпень вот‑вот возьмут красные кхмеры. Дороги

из нашей деревни в долину нет, отсюда ходит только маленький

поезд, с которого можно пересесть на поезд побольше, а с того –

на другой, еще больше, и этот последний уже довезет вас до

аэропорта Цюриха. Дэвид моментально сменил альпийский

наряд на поношенный костюм военкора – хаки и старые

замшевые туфли, поцеловал на прощание свою жену и дочерей

и помчался вниз с холма к станции. А я с его паспортом

помчался следом.

Как известно, Гринуэй был одним из последних американских

журналистов, эвакуированных вертолетом с крыши здания

посольства США в Пномпене. В 1981‑м мы вместе переходили

мост Алленби, соединяющий Западный берег реки Иордан с

Иорданией, а я тогда подхватил дизентерию, и Гринуэй

буквально на руках тащил меня через толпу нетерпеливых

путешественников, ожидавших, когда их пропустят, потом

добился на блокпосту – исключительно благодаря своему

самообладанию, – чтобы пропустили нас, и доставил меня на

другой берег.

Перечитывая отдельные эпизоды, я вижу: я то ли из эгоизма, то

сюжетами, не имевшими продолжения – во всяком случае

известного мне, а рассказал я их потому, что они приобрели для

меня особое значение, и потому, что они тревожат меня, или

пугают, или трогают, или заставляют просыпаться среди ночи и

смеяться в голос.

Некоторые описанные мной встречи по прошествии времени

приобрели особый статус: они представляются мне крошечными

частицами истории – истории, пойманной in flagrante, но так,

вероятно, представляется всем пожилым людям. Когда

перечитываю их от начала до конца – от фарса к трагедии и

обратно, они кажутся мне чуть‑чуть легкомысленными, даже не

знаю почему. А может, мне кажется легкомысленной собственная

жизнь. Но теперь уж с этим ничего не поделаешь.

* * *

О многом мне вообще не хотелось бы писать, и такое найдется в

жизни каждого человека. У меня было две жены, обе верные и

безмерно мне преданные, и я обязан выразить им обеим

бесконечную благодарность и принести немало извинений. Я

никогда не был образцовым мужем и отцом и вовсе не хочу

таким казаться. Любовь пришла ко мне поздно, прежде я успел

наделать много ошибок. Уроки этики мне преподали четверо

моих сыновей, и этим я им обязан. О своей работе в британской

разведке, проходившей в основном на территории Германии, не

хочу ничего добавлять к сообщениям других – надо сказать,

неточным, – которые можно найти в иных источниках. Здесь я

связан узами рудиментарной, старомодной преданности обеим

моим бывшим службам и, кроме того, обещаниями, данными

мужчинам и женщинам, согласившимся со мной сотрудничать.

Мы условились, что клятва хранить тайну не будет иметь срока

действия, но распространится на поколение наших детей и

дальше. Нашу работу не назовешь опасной или захватывающей,

однако если ты ее выбрал, мучительное самокопание тебе

обеспечено. Независимо от того, живы эти люди или умерли,

обещание хранить тайну остается в силе.

Шпионаж был моей судьбой от рождения – полагаю, примерно

так же, как для Сесила Скотта Форестера судьбой было море, а

для Пола Скотта – Индия. Секретный мир, с которым мне

Глава 1

К своей спецслужбе относись по‑людски

– Я знаю, кто ты! – орет Дэнис Хили, бывший министр обороны

Великобритании от лейбористской партии (дело происходит на

частной вечеринке, куда нас обоих пригласили, и Дэнис

пробирается ко мне от дверей и протягивает руки). –

Коммунистический шпион, вот кто! Сознайся!

Я и сознаюсь, ведь в такой ситуации хорошие парни во всем

сознаются. А окружающие, в том числе слегка встревоженный

хозяин вечеринки, хохочут. Я тоже хохочу, потому что хороший

парень и шутки понимаю не хуже других, а еще потому, что

Дэнис Хили, может, и монстр лейбористской партии и

политический скандалист, но еще он видный ученый, гуманист, я

им восхищаюсь и к тому же он на пару стаканчиков меня

опередил.

– Скотина ты, Корнуэлл! – вопит мне через всю комнату мужчина

средних лет, офицер МИ‑6 и мой бывший коллега, а группа

вашингтонских инсайдеров тем временем собирается на

дипломатический прием, организованный британским послом. –

Скотина чистокровная!

Он не ожидал встретить меня здесь, но, встретив, обрадовался,

ведь теперь‑то может высказать все, что думает обо мне,

опорочившем доброе имя нашей Службы – нашей проклятой

Службы, будь она проклята! – и выставившем дураками мужчин

и женщин, которые любят свою страну и не могут мне ответить.

Он стоит передо мной, набычился, кажется, готов уже на меня

броситься, и если бы чья‑то дипломатичная рука не придержала

его, заставив отступить на шаг, на следующий день газетчики

повеселились бы как следует.

Болтовня за коктейлями постепенно возобновляется. Но прежде

я выясняю, какая именно книга засела у него в печенках: не

“Шпион, пришедший с холода”, а последовавшая за ней “Война в

Зазеркалье” – мрачная повесть о британско‑польском агенте,

которого послали на задание в Восточную Германию да там и

бросили погибать. К несчастью, во времена, когда мы вместе

работали, Восточная Германия относилась к епархии моего

обвинителя. Я подумал, не рассказать ли ему про недавно

ушедшего в отставку директора ЦРУ Аллена Даллеса,

познакомившись с Олдфилдом, сразу обосновался в высших

эшелонах разведки, остается только глубокомысленно качать

головой и соглашаться. За камбалой Олдфилд развивает свое

утверждение:

– Это из‑за юного Дэвида и таких, как он, – объявляет Олдфилд,

игнорируя меня, сидящего рядом, Гиннессу, сидящему напротив,

– Службе все труднее вербовать достойных сотрудников и

информаторов. Книги Дэвида отвращают людей от такой работы.

Что вполне естественно.

Гиннесс в ответ прикрывает глаза и качает головой в знак

сожаления, а я тем временем плачу по счету.

– Вам нужно вступить в “Атенеум”, Дэвид, – говорит Олдфилд

мягко, намекая, видимо, что “Атенеум” каким‑то образом

поможет мне стать лучше. – Я лично буду вас рекомендовать.

Вот так. Вам ведь этого хотелось бы, правда?

А потом, когда мы втроем уже стоим на пороге ресторана,

Гиннессу:

– Я очень рад, Алек. Признаться, даже польщен. Мы непременно

побеседуем снова в самом скором времени.

– Непременно побеседуем, – воодушевленно соглашается

Гиннесс, и два старых разведчика жмут друг другу руки.

Очевидно, не успев насладиться обществом нашего уходящего

гостя, Гиннесс увлеченно следит, как Олдфилд – маленький,

энергичный, целеустремленный джентльмен – тяжелой поступью

шагает по мостовой, а затем, выставив вперед зонт, скрывается

в толпе.

– Может, по рюмочке коньяку на дорожку? – предлагает Гиннесс

и, едва мы успеваем снова сесть за стол, начинает допрос:

– Эти безвкусные запонки. Что, все наши разведчики такие

носят?

Нет, Алек, наверное, Морису просто нравятся безвкусные

запонки.

– А кричащие рыжие ботинки из замши на каучуковой подошве?

Для того чтобы ходить бесшумно?

Наверное, просто для удобства, Алек. Вообще‑то каучуковая

подошва скрипит.

– И вот еще что мне скажите. – Он хватает пустой стакан,

наклоняет и постукивает по нему кончиком пухлого пальца. – Я

видел, когда делают так. (Сэр Алек разыгрывает маленький