+
«Унесенные ветром» – единственный роман Маргарет Митчелл (1900–1949). Ее жизнь рано оборвалась из за трагической случайности, но образам Скарлетт О'Хара и Ретта Батлера, рожденным воображением «маленькой смелой женщины» – как называли писательницу американские критики, – суждено жить вечно. Это книга о любви и о войне, о предательстве и верности, о жестокости и о красоте самой жизни. Это одна из тех книг, к которым возвращаешься снова спустя годы и испытываешь радость от встречи...
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Маргарет Митчелл

 

Унесенные ветром

 

Том 2

Унесенные ветром - Трейлер

- 2 -

Часть 4

 

Глава XXXI

 

Холодным январским днем 1866 года Скарлетт сидела в своем

кабинете и писала письмо тете Питти, в котором подробнейшим

образом в десятый раз объясняла, почему ни она, ни Мелани, ни

Эшли не могут приехать в Атланту и поселиться с ней. Писала

она быстро, стремительно, ибо знала: тетя Питти, не успев

прочесть начало, тотчас примется за ответ, и письмо будет

заканчиваться жалобным всхлипом: «Я боюсь жить одна!»

Руки у Скарлетт застыли, и, отложив в сторону перо, она потерла

их, чтобы согреть, а ноги глубже засунула под старое одеяло.

Подметки на ее туфлях прохудились, и она вложила в них

стельки, выстриженные из ковра. Ковровая ткань предохраняла,

конечно, ноги от соприкосновения с полом, но не давала тепла.

Утром Уилл повел в Джонсборо лошадь, чтобы подковать, и

Скарлетт мрачно подумала, что, видно, совсем уж худо стало

дело, раз о ногах лошадей заботятся, а люди, как дворовые псы,

ходят босые.

Она только было снова взялась за гусиное перо, но тут же его

опустила, услышав шаги Уилла у черного хода. Вот его

деревянная нога застучала в холле и он остановился у двери в

ее кабинет. Скарлетт подождала немного, но он не входил, и

тогда она окликнула его. Уилл переступил через порог – уши у

него покраснели от холода, рыжие волосы были растрепаны; он

стоял и смотрел на нее сверху вниз с легкой кривой усмешкой.

– Мисс Скарлетт, – обратился он к ней, – сколько у вас по правде

живых денег?

– Ты что, решил жениться на мне, Уилл, и уже считаешь

приданое? – не без раздражения спросила она.

– Нет, мэм. Просто захотелось узнать.

Она внимательно посмотрела на него. Нельзя сказать, чтобы

Уилл выглядел озабоченным – впрочем, озабоченным он никогда

не бывал. И тем не менее она почувствовала: что-то неладно.

– У меня есть десять долларов золотом, – сказала она. – Это

все, что осталось от денег того янки.

– Так вот, мэм, этого мало.

– Мало – для чего?

- 3 -

– Мало, чтоб заплатить налог, – сказал он, проковылял к камину

и, нагнувшись, протянул к огню свои покрасневшие от холода

руки.

– Налог? – повторила она. – Да что ты, Уилл! Мы ведь уже

заплатили налог.

– Да, мэм. Только говорят, недостаточно заплатили. Я слышал об

этом сегодня в Джонсборо.

– Ничего не понимаю, Уилл. Что ты такое говоришь?

– Мисс Скарлетт, мне, конечно, неприятно вас тревожить, когда

на вас и без того столько всего свалилось, а все-таки сказать

нужно. Говорят, вы должны заплатить куда больше. Тару оценили

ужас как дорого – разрази меня гром, дороже всех поместий в

округе.

– Но ведь не могут же заставить нас еще раз платить налог, если

мы его уже заплатили.

– Мисс Скарлетт, вы ездите в Джонсборо не часто; и я этому

только рад. В нынешние времена это место не для леди. Но

если б вы туда чаще ездили, тогда б знали, что сейчас там

верховодят крутые ребята-республиканцы, подлипалы и

«саквояжники»[10]. Они бы вас довели до белого каления.

Ниггеры там расхаживают по тротуарам, а белых господ на

мостовую сталкивают, и еще…

– Да при чем тут это-речь же о налоге!

– Сейчас, сейчас, мисс Скарлетт. Эти мерзавцы по какой-то

причине решили поднять налог на Тару, точно она у нас дает

доход в тысячу тюков. Когда я об этом услыхал, пошел в обход

по салунам, чтобы поднабраться сплетен, и вот узнал: кто-то

хочет купить Тару по дешевке с шерифских торгов, ежели вы

налог сполна не заплатите. А все прекрасно понимают, что

заплатить вы не можете. Кто этот человек, который хочет купить

Тару, я еще не знаю. Этого я разнюхать не сумел. Правда,

думаю, этот трус Хилтон, что женился на мисс Кэтлин, знает, так

как очень уж нахально он склабился, когда я его выспрашивал.

Уилл опустился на диван и принялся потирать свою культю. Она

начинала ныть у него в холодную погоду: деревяшка, на которую

она опиралась, была плохо обита, да и неудобна. Скарлетт в

ярости смотрела на него. Да как он может говорить таким

небрежным тоном, когда каждое его слово – все равно что

похоронный звон по Таре! Продадут с шерифских торгов?! А куда

- 4 -

они все денутся? И Тара перейдет к другим владельцам! Нет,

даже мысли такой допустить нельзя!

Стремление сделать Тару доходной настолько поглотило

Скарлетт, что она совсем не думала о том, что происходит за

пределами поместья. Если возникали дела, требовавшие

поездки в Джонсборо или в Фейетвилл, она посылала туда

Уилла или Эшли, а сама почти не покидала плантации. И

подобно тому как раньше она никогда не прислушивалась к

разговорам отца о войне, пока война не началась, так и теперь

едва ли вникала в долгие беседы, которые вели за столом после

ужина Уилл и Эшли по поводу Реконструкции Юга.

Да, конечно, она слышала про подлипал – южан, с выгодой для

себя переметнувшихся на сторону республиканцев, и про

«саквояжников» – этих янки, которые после поражения южан

словно саранча ринулись в Южные штаты с одним лишь

саквояжем в руке, вмещавшим все их достояние. Было у нее и

несколько неприятных стычек с Бюро вольных людей. Слышала

она и о том, что какие-то освобожденные негры нахально себя

ведут, но этому трудно было поверить, ибо она в жизни еще не

встречала нахального негра.

Однако Уилл с Эшли многое намеренно скрывали от нее. Вслед

за тяжелыми испытаниями войны для Юга наступила еще более

тяжкая пора – Реконструкция, но мужчины условились не

говорить дома о некоторых моментах, вызывавших у них

наибольшую тревогу. А Скарлетт если и прислушивалась к их

беседе, то в одно ухо впускала услышанное, в другое выпускала.

Она, например, слышала, как Эшли говорил, что победители

относятся к Югу словно к завоеванной провинции и главным

образом занимаются мщением. Но Скарлетт решила, что к ней

это никакого отношения не имеет. Политика – мужское дело. Она

слышала и то, как Уилл сказал однажды, что, похоже. Север ни

за что не даст Югу снова подняться. «О господи, – подумала

Скарлетт, – мужчины вечно выдумывают причины для

беспокойства». Ее, к примеру, ни один янки и пальцем тронуть

не посмел, да и не посмеет. Главное – работать не покладая рук

и перестать изводить себя из-за того, что правят у них теперь

янки. Война-то все-таки кончилась.

Скарлетт не понимала, что за это время изменились правила

игры и далеко не все зависит от того, насколько честно ты

- 5 -

будешь трудиться. Джорджия по сути дела находилась на

военном положении. Всем командовали солдаты-северяне,

расквартированные по всей округе, а также Бюро вольных

людей, и они устанавливали правила, какие хотели.

Бюро вольных людей, созданное федеральным правительством,

чтобы заботиться о бывших рабах, получивших свободу и еще не

очень понимавших, что с ней делать, тысячами переселяло

негров с плантаций в поселки и города. Бюро обязано было

кормить их, пока они не найдут себе работу, а они не слишком

спешили, желая сначала свести счеты с бывшими хозяевами.

Местное Бюро возглавил Джонас Уилкерсон, бывший

управляющий Джералда, а помощником у него был Хилтон, муж

Кэтлин Калверт. Эта парочка усиленно распространяла слухи о

том, что южане и демократы только и ждут случая, чтобы снова

закабалить негров, и лишь Бюро вольных людей и

республиканская партия способны помочь им избежать этой

участи.

Уилкерсон с Хилтоном внушали также неграм, что они нисколько

не хуже белых и что скоро будут разрешены смешанные браки, а

поместья бывших хозяев отберут и каждому негру дадут по

сорок акров земли и мула в придачу. Они распаляли негров

рассказами о жестокостях, чинимых белыми, и в краю, издавна

славившемся патриархальными отношениями между рабами и

рабовладельцами, вспыхнула ненависть, зародились

подозрения.

Бюро в своей деятельности опиралось на солдатские штыки, а

военные власти издали немало вызывавших возмущение

циркуляров по поводу того, как должны вести себя побежденные.

Можно было угодить в тюрьму даже за непочтение к чиновнику

Бюро. Циркуляры издавались по любому поводу – об обучении в

школах, о поддержании чистоты, о том, какие пуговицы следует

носить на сюртуке, какими товарами торговать, – словом, на все

случаи жизни. Уилкерсон с Хилтоном имели право вмешаться в

любое начинание Скарлетт и заставить ее продавать или менять

товары по той цене, какую они установят.

К счастью, Скарлетт почти не соприкасалась с этой парочкой,

ибо Уилл убедил ее предоставить это ему, а самой заниматься

только плантацией. Мягкий и сговорчивый, Уилл с честью вышел

из многих подобного рода трудностей, а ей и словом не

- 6 -

обмолвился о них. Да Уилл справился бы и с «саквояжниками»,

и с янки, если бы пришлось. Но теперь возникла проблема, с

которой справиться он не мог. О новом дополнительном налоге

на Тару, грозившем потерей поместья, Скарлетт уже не могла не

знать, и поставить ее в известность следовало немедленно.

Глаза Скарлетт вспыхнули.

– Черт бы побрал этих янки! – воскликнула она. – Сожрали нас с

потрохами, обобрали до нитки – и все им мало, надо еще

спустить на нас свору этих мерзавцев!

Война кончилась, заключили мир, а янки по-прежнему могут

грабить ее, обречь на голод, выгнать из собственного дома. А

она-то, дурочка, считала, что, как бы тяжело ни было, если она

продержится до весны – пусть измотается, пусть устанет, – зато

все наладится. Сокрушительная весть, которую сообщил ей

Уилл, была последней каплей, переполнившей чашу ее

страданий: ведь она целый год работала, не разгибая спины, и

все надеялась, ждала.

– Ах, Уилл, а я-то думала, что война кончилась и наши беды

остались позади!

– Нет, мэм. – Уилл поднял свое простоватое, деревенское, с

квадратной челюстью лицо и в упор посмотрел на нее. – Беды

наши только начинаются.

– И сколько же с нас хотят еще налога?

– Триста долларов.

На мгновение она лишилась дара речи. Триста долларов!

Триста долларов для нее сейчас все равно что три миллиона –

такой суммы у нее нет.

– Что ж, – раздумчиво произнесла она, – что ж… что ж, значит,

придется где-то добывать триста долларов.

– Конечно, мэм. И еще радугу и луну в придачу.

– Но, Уилл, не могут же они продать с молотка Тару! Ведь это…

В обычно мягком взгляде его светлых глаз появилась такая

ненависть, такая горечь – никогда бы она не подумала; что он

способен на подобные чувства.

– Не могут продать Тару? Очень даже могут – и продадут, и с

превеликим удовольствием! Мисс Скарлетт, вы уж меня

простите, но нашему краю теперь пришла крышка. Эти

«саквояжники» и подлипалы – они ведь голосовать могут, а из

нас, демократов, мало кто такое право имеет. Ежели за каким

- 7 -

демократом в шестьдесят пятом году в налоговых книгах штата

больше двух тысяч долларов было записано, такой демократ не

может голосовать. Значит, и ваш папаша, и мистер Тарлтон, и

Макра, и Фонтейны-все вылетают из списков. Потом, ежели ты

был полковником и воевал, ты тоже не можешь голосовать, а ей

же-богу, мисс Скарлетт, у нас куда больше полковников, чем в

любом другом штате Конфедерации. И ежели ты служил

правительству конфедератов, ты тоже не можешь голосовать;

значит, все вылетают из списков – от нотариусов до судей, и

таких людей сейчас в лесах полным-полно. Словом, лихо янки

подловили нас с этой своей присягой на верность: выходит,

ежели ты был кем-то до войны, значит, голосовать не можешь.

Люди умные, люди достойные, люди богатые-все лишены права

голоса.

Ну, я-то, конечно, мог бы голосовать, ежели бы принял эту их

чертову присягу. У меня ведь никаких денег в шестьдесят пятом

не было и полковником я не был, да и вообще никем. Только

дудки – никакой их присяги я принимать не стану. Даже не

взгляну на нее! Если б янки по-честному себя вели, я бы принял

их присягу, а сейчас не стану. К Союзу можете присоединить

меня, пожалуйста, а какая тут может быть Реконструкция – в

толк не возьму. Ни за что не приму их присяги – пусть даже

никогда больше не буду голосовать… А вот такой подонок, как

этот Хилтон, – он голосовать может, и мерзавцы вроде Джонаса

Уилкерсона, и всякие белые голодранцы вроде Слэттери, и

никчемные людишки вроде Макинтошей – они все могут

голосовать. И они теперь правят всем. И ежели вздумают

двадцать раз взыскать с вас налог, то и взыщут. Теперь ведь

ниггер убьет белого – и никто его за это не повесит. Или,

скажем… – Он умолк, погрузившись в свои мысли, и оба

одновременно вспомнили про белую женщину на уединенной

ферме близ Лавджоя.» – Эти ниггеры могут как угодно нам

гадить: Бюро вольных людей все равно их выгородит, и солдаты

поддержат винтовками, а мы даже голосовать не можем и

вообще не можем ничего.

– Голосовать, голосовать! – воскликнула Скарлетт. – Да какое

отношение имеет голосование к тому, о чем мы говорим, Уилл?!

Мы же говорим о налогах… Послушай, Уилл, ведь все знают, что

Тара – хорошая плантация. В крайнем случае можно Наложить

- 8 -

ее за приличную сумму, чтоб заплатить налог.

– Мисс Скарлетт, вы же не дурочка, а иной раз так говорите, что

можно подумать – глупее вас на свете нет. Да у кого сейчас есть

деньги, чтобы дать вам под вашу собственность? У кого, кроме

«саквояжников», а они-то как раз и хотят отобрать у вас Тару! У

всех есть земля. Всем земля чего-то приносит. Нельзя отдавать

землю.

– У меня есть – бриллиантовые сережки, которые я отобрала у

того янки. Мы могли бы их продать.

– Мисс Скарлетт, ну, у кого есть деньги, чтоб сережки покупать?

Да у людей на мясную грудинку денег нет, где там на мишуру!

Вот у вас есть десятка золотом, а у многих, могу поклясться, и

того нет.

Они снова замолчали; Скарлетт казалось, что она бьется

головой о каменную стену. Сколько же было за прошлый год

таких стен, о которые ей пришлось биться головой!

– Что же делать-то будем, мисс Скарлетт?

– Не знаю, – сказала она уныло и вдруг почувствовала, что не

только не знает, но и не хочет знать. Нет у нее сил, чтобы

пробивать еще и эту стену, – она так устала, у нее даже кости

ноют. К чему работать не покладая рук, бороться, истязать себя,

когда в конце каждого испытания тебя с ехидной усмешкой ждет

поражение? – Не знаю, – повторила она. – Только ничего не

говори папе. Он может встревожиться.

– Не скажу.

– А кому-нибудь уже сказал?

– Нет, я пришел прямо к вам.

Да, подумала она, с плохими вестями все приходят всегда прямо

к ней, и она устала от этого.

– А где мистер Уилкс? Может быть, он что-то придумает?

Уилл посмотрел на нее своими добрыми глазами, и она поняла –

как в тот день, когда Эшли вернулся домой, – что Уилл все знает.

– Он во фруктовом саду – обтесывает колья для ограды. Я, когда

ставил в конюшню лошадь, слышал, как он орудует топором. Но

у него ведь тоже нет денег, как и у нас.

– Я, что же, уж и поговорить с ним не могу, да? – резко

парировала она, поднимаясь и движением ноги отбрасывая

старое одеяло…

Уилл не обиделся – он продолжал стоять, грея руки у огня.

- 9 -

Взяли бы вы шаль, мисс Скарлетт. На улице-то сыро.

Но она вышла без шали, ибо за шалью надо было подняться

наверх, а ей не терпелось поскорее увидеть Эшли и излить ему

свои тревоги.

Хоть бы застать его одного – вот было бы счастье! Ни разу с тех

пор, как он вернулся домой, она не имела возможности

перемолвиться с ним хоть словом наедине. Вечно вокруг

вертелся кто-то из домашних, вечно рядом была Мелани – она

то и дело протягивала руку и дотрагивалась до его рукава,

словно хотела лишний раз убедиться, что он действительно тут.

Этот жест счастливой собственницы неизменно вызывал у

Скарлетт взрыв ревности и злости, которые притупились было за

те месяцы, когда она считала, что Эшли уже мертв. Сейчас же

она твердо решила, что должна видеть его наедине. Она не

допустит, чтоб ей помешали говорить с ним с глазу на глаз.

Она шла по фруктовому саду под голыми деревьями – трава

была сырая, и ноги у нее промокли. Она слышала вдали звонкие

удары топора – это Эшли обтесывал вытащенные из болота

стволы. Не скоро это и не просто – восстановить изгородь,

которую янки с таким упоением тогда сожгли. Все дается не

скоро и не просто, устало подумала она, и как же все ей

надоело, надоело и опротивело до тошноты. Вот если бы Эшли

был ее мужем, а не мужем Мелани, какое это было бы счастье –

прийти к нему, уткнуться головой ему в плечо, расплакаться,

переложить на него все свои тяготы и беды, пусть бы он все

распутывал.

Она обошла гранатовую рощицу – голые ветви деревьев трепал

холодный ветер – и увидела Эшли: он стоял, опершись на топор,

вытирая лоб тыльной стороной ладони. На нем были старые

домотканые брюки и рубашка Джералда – из тех, что в лучшие

времена надевали только в суд или на пикники, – рубашка с

кружевными рюшами, слишком короткая для ее нынешнего

владельца. Сюртук Эшли повесил на сучок, ибо работать в нем

было жарко, и сейчас отдыхал.

Глядя на Эшли – оборванного, с топором в руке, Скарлетт

почувствовала, как сердце у нее защемило от любви к нему и

ярости на то, что все так складывается. Просто невыносимо

было видеть некогда беспечного, безукоризненно элегантного

Эшли за тяжелой работой, в рубашке с чужого плеча. Руки его не

- 10 -

созданы для физического труда, а тело – для грубой одежды; он

должен ходить в шелковистом льне и тонком сукне. Бог

предназначил ему жить в большом доме, беседовать с

приятными людьми, играть на рояле, писать стихи, такие

красивые, хоть и непонятные.

Ее не коробило, когда она видела собственное дитя в переднике

из мешковины, а своих сестер – в грязных старых ситцах; она

спокойно переносила то, что Уилл работает больше, чем иной

раб на плантации, – но не могла стерпеть, чтоб так работал

Эшли. Эта работа не для него, да и слишком он ей дорог. Нет,

лучше самой обтесывать колья, чем допустить, чтоб это делал

он.

– Говорят, Эйби Линкольн начинал свою карьеру тоже так –

обтесывал колья, – заметил Эшли, когда она подошла к нему

совсем близко. – Подумать только, каких высот я могу достичь!

Она нахмурилась. Вечно он шутит по поводу их невзгод. Она же

воспринимала все очень серьезно, и его шуточки порой

раздражали ее.

Она выложила ему новость, привезенную Уиллом, – сухо, без

лишних слов, чувствуя облегчение уже оттого, что говорит с ним.

Конечно же, он что-то придумает, чем-то поможет. А он молчал;

однако, заметив, что она дрожит, снял с сучка сюртук и накинул

ей на плечи.

– Так вот, – нарушила она наконец молчание, – не кажется ли

вам, что нам придется добывать где-то деньги?

– Да, конечно, – сказал он. – Но где?

– Вот я вас об этом и спрашиваю, – раздраженно сказала она.

Чувство облегчения исчезло. Пусть он не в состоянии помочь, но

почему он молчит, почему не утешит ее, ну, хоть сказал бы: «Ах,

как мне вас жаль».

Он усмехнулся.

– С тех пор как я вернулся домой, я слышал, что только у одного

человека есть деньги: у Ретта Батлера, – сказал он.

Тетушка Питтипэт написала Мелани неделю тому назад, что Ретт

снова появился в Атланте: разъезжает в коляске, запряженной

двумя отличными лошадьми, и карманы у него набиты зелеными

бумажками. Она, конечно, не преминула добавить, что добыл он

эти бумажки уж наверняка нечестным путем. А тетя Питти, как и

многие в Атланте, верила слухам о том, что Ретту удалось

- 11 -

завладеть мифическими миллионами конфедератской казны.

– О нем и речи не может быть, – отрезала Скарлетт. – Он

мерзавец, каких свет не видывал. Но что ж с нами-то со всеми

станет?

Эшли опустил топор и посмотрел в сторону – казалось, взгляд

его блуждал в каком-то далеком-далеком краю, куда она не

могла за ним последовать.

– Не знаю, – сказал он. – Я не только не знаю, что станет с

нами, живущими в Таре, но не знаю, что станет с южанами

вообще.

Ей захотелось крикнуть ему: «Плевала я на южан! Что будет с

нами?» Но она промолчала, потому что усталость вдруг снова

навалилась на нее. Нет, помощи от Эшли ждать нечего.

– В конце концов с нами произойдет, видимо, то, что происходит

всегда, когда рушится цивилизация. Люди, обладающие умом и

мужеством, выплывают, а те, кто не обладает этими качествами,

идут ко дну. По крайней мере, мы хоть видели Gotterdammerung

– любопытно, хотя и не очень приятно.

– Видели – что?

– Сумерки богов. К несчастью, мы – южане – считали ведь себя

богами.

– Ради всего святого, Эшли Уилкс! Не стойте и не болтайте

чепухи – ведь это мы же вот-вот пойдем ко дну!

Ее страстное отчаяние, казалось, проникло в его сознание,

вернуло мысль из тех далеких краев, где она блуждала, ибо он

неясно взял Скарлетт за руки и, повернув их ладонями вверх,

посмотрел на мозоли.

– Самые красивые руки, которые я когда-либо видел, – сказал он

и легонько по очереди поцеловал обе ладони. – Они красивые,

потому что сильные, и каждая мозоль на них – это медаль,

Скарлетт, каждая ссадина – награда за мужество и бескорыстие.

И загрубели они потому, что трудились за нас всех – и за вашего

отца, и за девочек, и за Мелани, и за малыша, и за негров, и за

меня. Хорошая моя, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы

думаете: «Какой же он непрактичный дурак и болтун, несет

всякую чушь про мертвых богов, в то время как живые люди – в

опасности». Ведь правда, вы так думаете?

Она кивнула, от души желая, чтобы он всю жизнь держал ее

руки, но он выпустил их.

- 12 -

– И вы пришли ко мне в надежде, что я помогу. Ну, а я не в

состоянии помочь. – Он с невыразимой горечью посмотрел на

топор и на груду кольев. – Дома моего не стало, как не стало и

денег, которые у меня были и обладание которыми я считал

само собой разумеющимся. Я не приспособлен жить в этом

мире, а мир, к которому я принадлежал, – исчез. Я ничем не

могу помочь вам, Скарлетт, могу лишь попытаться стать

захудалым фермером. А этим я вам Тары не сохраню. Неужели,

вы думаете, я не понимаю всей горечи нашего положения: ведь я

по сути дела давно живу вашими щедротами… О да, Скарлетт,

именно так: вашими щедротами. И я никогда не смогу

расплатиться с вами за то, что вы по доброте душевной сделали

для меня и для моих близких. С каждым днем я все острее это

сознаю. И с каждым днем все яснее вижу, сколь я беспомощен,

сколь не способен справиться с тем, что обрушилось на всех

нас… С каждым днем моя проклятая боязнь действительности

все больше осложняет мне жизнь, не позволяя взглянуть в лицо

тому новому, что в нашей действительности появилось. Вы

понимаете, о чем я говорю?

Она кивнула. Ей было не очень ясно, что он имел в виду, но она,

затаив дыхание, впитывала его слова. Впервые он делился с ней

своими мыслями – он, который всегда был так от нее далек. И

она вся пылала от волнения, словно ей вот-вот должно было

открыться что-то.

– Это проклятие, когда человек не хочет смотреть в лицо

реальности. До войны жизнь казалась мне не более реальной,

чем игра теней на занавеси. И меня это вполне устраивало. Я не

люблю слишком резких очертаний. Я люблю размытые, слегка

затуманенные контуры. – Он помолчал, легкая улыбка тронула

его губы; внезапно он вздрогнул, почувствовав сквозь тонкую

рубашку прикосновение холодного ветра. – Иными словами,

Скарлетт, я – трус.

Она слушала его рассуждения насчет теней и размытых

контуров и ничего не понимала, но его последние слова уже

были на языке ей доступном. Она знала, что это – не правда:

трусость не в его натуре. Его стройное тело свидетельствовало о

поколениях храбрых, мужественных людей, да к тому же

Скарлетт знала и об его ратных подвигах.

– Но это же не так! Разве трус мог бы вскочить на пушку под

- 13 -

Геттисбергом и сплотить солдат вокруг себя?! Разве стал бы сам

генерал писать Мелани письмо про труса? И потом…

– Это не храбрость, – устало произнес он. – Обстановка боя

действует как шампанское. Ударяет в голову равно трусам и

героям. Любой дурак может быть храбрым на поле брани,

потому что, если не будешь храбрым, тебя убьют. Я говорю

сейчас о другом. Моя трусость бесконечно хуже того чувства,

которое побуждает человека бежать при первом пушечном

выстреле.

Он говорил медленно, с трудом произнося слова, точно ему

было больно, точно он как бы издали с грустью смотрел на

картину, которую сам нарисовал. Скарлетт с презрением

отнеслась бы к такой исповеди со стороны кого угодно другого,

усмотрев в этом проявление нарочитой скромности и желание

услышать похвалу. Но Эшли, очевидно, действительно так

думал, и во взгляде его было что-то такое, чего она не могла

понять, – не трусость и не сожаление, а покорность силе,

неизбежной и всесокрушающей. Зимний ветер холодом хлестнул

ее по мокрым ногам, и она вздрогнула – впрочем, не столько от

холода, сколько от страха, вызванного его словами и

леденившего ей душу.

– Но, Эшли, чего же вы боитесь?

– О. это не поддается определению. Бывают вещи, которые

звучат очень глупо, если их облечь в слова. Главное в том, что

жизнь стала вдруг слишком реальной, что ты соприкоснулся, сам

соприкоснулся с простейшими ее фактами. И дело не в том, что

меня огорчает необходимость обтесывать колья, стоя в грязи, –

меня огорчает то, что эту необходимость породило. И меня

огорчает – очень огорчает – утрата красоты, которой полна была

прежняя, любимая мною жизнь. А ведь какая, Скарлетт, красивая

была жизнь до войны. На ней было все – и прелесть, и

совершенство, и идеал, и симметрия, как в греческом искусстве.

Возможно, она не была такой для всех. Теперь я даже твердо

знаю, что не была. Но мне, когда я жил в Двенадцати Дубах,

жизнь казалась поистине прекрасной. И я был частью этой

жизни. Я составлял с ней единое целое. А теперь ее не стало, и

мне нет места в новой жизни, и я боюсь. Теперь я знаю, что

раньше я видел не жизнь, а лишь игру теней. Я избегал всего,

что не было призрачно, – избегал обстоятельств и людей,

- 14 -

слишком живых, слишком реальных. Я злился, когда они

вторгались в мою жизнь. Я старался избегать и вас, Скарлетт. В

вас жизнь била ключом, вы были слишком реальны, а я трусливо

предпочитал тени и мечты.

– А… а… Мелли?

– Мелани – самая неясная из моих грез, она всегда

присутствовала в моих мечтаниях. И не случись войны, я бы так

и прожил в счастливом уединении Двенадцати Дубов, наблюдая

за тем, как жизнь течет мимо, однако не участвуя в ней. Но вот

началась война, и жизнь подлинная, реальная обрушилась на

меня. В первом же сражении – а было это, вы помните, у Булл

Рэна – я увидел, как друзей моего детства разрывало на куски

снарядами, я слышал ржание гибнущих лошадей, познал

мерзкую тошноту, которая подкатывает к горлу, когда у тебя на

глазах вдруг сгибается пополам и харкает кровью человек, в

которого ты всадил пулю. Но не это самое страшное на войне,

Скарлетт. Для меня самым страшным были люди, с которыми

приходилось жить.

Я всю жизнь отгораживался от людей и своих немногих друзей

выбирал очень тщательно. И вот на войне я узнал, что создал

себе мир, населенный выдуманными людьми. Война открыла

мне, каковы люди на самом деле, но не научила меня жить с

ними. И боюсь, я никогда этому не научусь. Что ж, я понимаю,

что должен кормить жену и ребенка и мне придется для этого

прокладывать себе путь в мире людей, с которыми у меня нет

ничего общего. Вы, Скарлетт, хватаете жизнь за рога и

поворачиваете ее туда, куда хотите. А мое место в жизни – где

оно теперь? Говорю вам: я боюсь.

Тихий голос его звенел от напряжения, а Скарлетт, ничего не

понимая, в отчаянии пыталась зацепиться хотя бы за отдельные

слова и составить из них какой-то смысл. Но слова ускользали,

разлетались, как дикие птицы. Что-то терзало Эшли, жестоко

терзало, но она не могла понять, что именно.

– Я и сам не знаю, Скарлетт, когда я толком понял, что моему

театру теней пришел конец. Возможно, в первые пять минут у

Булл-Рэна, когда я увидел, как упал первый простреленный

мною солдат. Но я знал, что все кончено и я больше не могу

быть просто зрителем. И я вдруг обнаружил, что нахожусь на

сцене, что я – актер, гримасничающий и попусту

- 15 -

жестикулирующий. Мой внутренний мирок рухнул, в него

ворвались люди, чьих взглядов я не разделял, чьи поступки

были мне столь же чужды, как поступки готтентотов. Они

грязными башмаками прошлись по моему миру, и не осталось ни

единого уголка, где я мог бы укрыться, когда мне становилось

невыносимо тяжело. Сидя в тюрьме, я думал: «Вот кончится

война, и я вернусь к прежней жизни, к моим старым мечтам, в

свой театр теней». Но, Скарлетт, возврата к прошлому нет. И то,

с чем столкнулись мы сейчас, – хуже войны и хуже тюрьмы, а

для меня и хуже смерти… Так что, как видите, Скарлетт, я несу

наказание за свой страх.

– Но, Эшли, – начала она, все глубже увязая в трясине

непонимания, – если вы боитесь, что мы умрем