'; text ='
Маргарет Митчелл
Унесенные ветром
Том 2

Унесенные ветром - Трейлер
- 2 -
Часть 4
Глава XXXI
Холодным январским днем 1866 года Скарлетт сидела в своем
кабинете и писала письмо тете Питти, в котором подробнейшим
образом в десятый раз объясняла, почему ни она, ни Мелани, ни
Эшли не могут приехать в Атланту и поселиться с ней. Писала
она быстро, стремительно, ибо знала: тетя Питти, не успев
прочесть начало, тотчас примется за ответ, и письмо будет
заканчиваться жалобным всхлипом: «Я боюсь жить одна!»
Руки у Скарлетт застыли, и, отложив в сторону перо, она потерла
их, чтобы согреть, а ноги глубже засунула под старое одеяло.
Подметки на ее туфлях прохудились, и она вложила в них
стельки, выстриженные из ковра. Ковровая ткань предохраняла,
конечно, ноги от соприкосновения с полом, но не давала тепла.
Утром Уилл повел в Джонсборо лошадь, чтобы подковать, и
Скарлетт мрачно подумала, что, видно, совсем уж худо стало
дело, раз о ногах лошадей заботятся, а люди, как дворовые псы,
ходят босые.
Она только было снова взялась за гусиное перо, но тут же его
опустила, услышав шаги Уилла у черного хода. Вот его
деревянная нога застучала в холле и он остановился у двери в
ее кабинет. Скарлетт подождала немного, но он не входил, и
тогда она окликнула его. Уилл переступил через порог – уши у
него покраснели от холода, рыжие волосы были растрепаны; он
стоял и смотрел на нее сверху вниз с легкой кривой усмешкой.
– Мисс Скарлетт, – обратился он к ней, – сколько у вас по правде
живых денег?
– Ты что, решил жениться на мне, Уилл, и уже считаешь
приданое? – не без раздражения спросила она.
– Нет, мэм. Просто захотелось узнать.
Она внимательно посмотрела на него. Нельзя сказать, чтобы
Уилл выглядел озабоченным – впрочем, озабоченным он никогда
не бывал. И тем не менее она почувствовала: что-то неладно.
– У меня есть десять долларов золотом, – сказала она. – Это
все, что осталось от денег того янки.
– Так вот, мэм, этого мало.
– Мало – для чего?
- 3 -
– Мало, чтоб заплатить налог, – сказал он, проковылял к камину
и, нагнувшись, протянул к огню свои покрасневшие от холода
руки.
– Налог? – повторила она. – Да что ты, Уилл! Мы ведь уже
заплатили налог.
– Да, мэм. Только говорят, недостаточно заплатили. Я слышал об
этом сегодня в Джонсборо.
– Ничего не понимаю, Уилл. Что ты такое говоришь?
– Мисс Скарлетт, мне, конечно, неприятно вас тревожить, когда
на вас и без того столько всего свалилось, а все-таки сказать
нужно. Говорят, вы должны заплатить куда больше. Тару оценили
ужас как дорого – разрази меня гром, дороже всех поместий в
округе.
– Но ведь не могут же заставить нас еще раз платить налог, если
мы его уже заплатили.
– Мисс Скарлетт, вы ездите в Джонсборо не часто; и я этому
только рад. В нынешние времена это место не для леди. Но
если б вы туда чаще ездили, тогда б знали, что сейчас там
верховодят крутые ребята-республиканцы, подлипалы и
«саквояжники»[10]. Они бы вас довели до белого каления.
Ниггеры там расхаживают по тротуарам, а белых господ на
мостовую сталкивают, и еще…
– Да при чем тут это-речь же о налоге!
– Сейчас, сейчас, мисс Скарлетт. Эти мерзавцы по какой-то
причине решили поднять налог на Тару, точно она у нас дает
доход в тысячу тюков. Когда я об этом услыхал, пошел в обход
по салунам, чтобы поднабраться сплетен, и вот узнал: кто-то
хочет купить Тару по дешевке с шерифских торгов, ежели вы
налог сполна не заплатите. А все прекрасно понимают, что
заплатить вы не можете. Кто этот человек, который хочет купить
Тару, я еще не знаю. Этого я разнюхать не сумел. Правда,
думаю, этот трус Хилтон, что женился на мисс Кэтлин, знает, так
как очень уж нахально он склабился, когда я его выспрашивал.
Уилл опустился на диван и принялся потирать свою культю. Она
начинала ныть у него в холодную погоду: деревяшка, на которую
она опиралась, была плохо обита, да и неудобна. Скарлетт в
ярости смотрела на него. Да как он может говорить таким
небрежным тоном, когда каждое его слово – все равно что
похоронный звон по Таре! Продадут с шерифских торгов?! А куда
- 4 -
они все денутся? И Тара перейдет к другим владельцам! Нет,
даже мысли такой допустить нельзя!
Стремление сделать Тару доходной настолько поглотило
Скарлетт, что она совсем не думала о том, что происходит за
пределами поместья. Если возникали дела, требовавшие
поездки в Джонсборо или в Фейетвилл, она посылала туда
Уилла или Эшли, а сама почти не покидала плантации. И
подобно тому как раньше она никогда не прислушивалась к
разговорам отца о войне, пока война не началась, так и теперь
едва ли вникала в долгие беседы, которые вели за столом после
ужина Уилл и Эшли по поводу Реконструкции Юга.
Да, конечно, она слышала про подлипал – южан, с выгодой для
себя переметнувшихся на сторону республиканцев, и про
«саквояжников» – этих янки, которые после поражения южан
словно саранча ринулись в Южные штаты с одним лишь
саквояжем в руке, вмещавшим все их достояние. Было у нее и
несколько неприятных стычек с Бюро вольных людей. Слышала
она и о том, что какие-то освобожденные негры нахально себя
ведут, но этому трудно было поверить, ибо она в жизни еще не
встречала нахального негра.
Однако Уилл с Эшли многое намеренно скрывали от нее. Вслед
за тяжелыми испытаниями войны для Юга наступила еще более
тяжкая пора – Реконструкция, но мужчины условились не
говорить дома о некоторых моментах, вызывавших у них
наибольшую тревогу. А Скарлетт если и прислушивалась к их
беседе, то в одно ухо впускала услышанное, в другое выпускала.
Она, например, слышала, как Эшли говорил, что победители
относятся к Югу словно к завоеванной провинции и главным
образом занимаются мщением. Но Скарлетт решила, что к ней
это никакого отношения не имеет. Политика – мужское дело. Она
слышала и то, как Уилл сказал однажды, что, похоже. Север ни
за что не даст Югу снова подняться. «О господи, – подумала
Скарлетт, – мужчины вечно выдумывают причины для
беспокойства». Ее, к примеру, ни один янки и пальцем тронуть
не посмел, да и не посмеет. Главное – работать не покладая рук
и перестать изводить себя из-за того, что правят у них теперь
янки. Война-то все-таки кончилась.
Скарлетт не понимала, что за это время изменились правила
игры и далеко не все зависит от того, насколько честно ты
- 5 -
будешь трудиться. Джорджия по сути дела находилась на
военном положении. Всем командовали солдаты-северяне,
расквартированные по всей округе, а также Бюро вольных
людей, и они устанавливали правила, какие хотели.
Бюро вольных людей, созданное федеральным правительством,
чтобы заботиться о бывших рабах, получивших свободу и еще не
очень понимавших, что с ней делать, тысячами переселяло
негров с плантаций в поселки и города. Бюро обязано было
кормить их, пока они не найдут себе работу, а они не слишком
спешили, желая сначала свести счеты с бывшими хозяевами.
Местное Бюро возглавил Джонас Уилкерсон, бывший
управляющий Джералда, а помощником у него был Хилтон, муж
Кэтлин Калверт. Эта парочка усиленно распространяла слухи о
том, что южане и демократы только и ждут случая, чтобы снова
закабалить негров, и лишь Бюро вольных людей и
республиканская партия способны помочь им избежать этой
участи.
Уилкерсон с Хилтоном внушали также неграм, что они нисколько
не хуже белых и что скоро будут разрешены смешанные браки, а
поместья бывших хозяев отберут и каждому негру дадут по
сорок акров земли и мула в придачу. Они распаляли негров
рассказами о жестокостях, чинимых белыми, и в краю, издавна
славившемся патриархальными отношениями между рабами и
рабовладельцами, вспыхнула ненависть, зародились
подозрения.
Бюро в своей деятельности опиралось на солдатские штыки, а
военные власти издали немало вызывавших возмущение
циркуляров по поводу того, как должны вести себя побежденные.
Можно было угодить в тюрьму даже за непочтение к чиновнику
Бюро. Циркуляры издавались по любому поводу – об обучении в
школах, о поддержании чистоты, о том, какие пуговицы следует
носить на сюртуке, какими товарами торговать, – словом, на все
случаи жизни. Уилкерсон с Хилтоном имели право вмешаться в
любое начинание Скарлетт и заставить ее продавать или менять
товары по той цене, какую они установят.
К счастью, Скарлетт почти не соприкасалась с этой парочкой,
ибо Уилл убедил ее предоставить это ему, а самой заниматься
только плантацией. Мягкий и сговорчивый, Уилл с честью вышел
из многих подобного рода трудностей, а ей и словом не
- 6 -
обмолвился о них. Да Уилл справился бы и с «саквояжниками»,
и с янки, если бы пришлось. Но теперь возникла проблема, с
которой справиться он не мог. О новом дополнительном налоге
на Тару, грозившем потерей поместья, Скарлетт уже не могла не
знать, и поставить ее в известность следовало немедленно.
Глаза Скарлетт вспыхнули.
– Черт бы побрал этих янки! – воскликнула она. – Сожрали нас с
потрохами, обобрали до нитки – и все им мало, надо еще
спустить на нас свору этих мерзавцев!
Война кончилась, заключили мир, а янки по-прежнему могут
грабить ее, обречь на голод, выгнать из собственного дома. А
она-то, дурочка, считала, что, как бы тяжело ни было, если она
продержится до весны – пусть измотается, пусть устанет, – зато
все наладится. Сокрушительная весть, которую сообщил ей
Уилл, была последней каплей, переполнившей чашу ее
страданий: ведь она целый год работала, не разгибая спины, и
все надеялась, ждала.
– Ах, Уилл, а я-то думала, что война кончилась и наши беды
остались позади!
– Нет, мэм. – Уилл поднял свое простоватое, деревенское, с
квадратной челюстью лицо и в упор посмотрел на нее. – Беды
наши только начинаются.
– И сколько же с нас хотят еще налога?
– Триста долларов.
На мгновение она лишилась дара речи. Триста долларов!
Триста долларов для нее сейчас все равно что три миллиона –
такой суммы у нее нет.
– Что ж, – раздумчиво произнесла она, – что ж… что ж, значит,
придется где-то добывать триста долларов.
– Конечно, мэм. И еще радугу и луну в придачу.
– Но, Уилл, не могут же они продать с молотка Тару! Ведь это…
В обычно мягком взгляде его светлых глаз появилась такая
ненависть, такая горечь – никогда бы она не подумала; что он
способен на подобные чувства.
– Не могут продать Тару? Очень даже могут – и продадут, и с
превеликим удовольствием! Мисс Скарлетт, вы уж меня
простите, но нашему краю теперь пришла крышка. Эти
«саквояжники» и подлипалы – они ведь голосовать могут, а из
нас, демократов, мало кто такое право имеет. Ежели за каким
- 7 -
демократом в шестьдесят пятом году в налоговых книгах штата
больше двух тысяч долларов было записано, такой демократ не
может голосовать. Значит, и ваш папаша, и мистер Тарлтон, и
Макра, и Фонтейны-все вылетают из списков. Потом, ежели ты
был полковником и воевал, ты тоже не можешь голосовать, а ей
же-богу, мисс Скарлетт, у нас куда больше полковников, чем в
любом другом штате Конфедерации. И ежели ты служил
правительству конфедератов, ты тоже не можешь голосовать;
значит, все вылетают из списков – от нотариусов до судей, и
таких людей сейчас в лесах полным-полно. Словом, лихо янки
подловили нас с этой своей присягой на верность: выходит,
ежели ты был кем-то до войны, значит, голосовать не можешь.
Люди умные, люди достойные, люди богатые-все лишены права
голоса.
Ну, я-то, конечно, мог бы голосовать, ежели бы принял эту их
чертову присягу. У меня ведь никаких денег в шестьдесят пятом
не было и полковником я не был, да и вообще никем. Только
дудки – никакой их присяги я принимать не стану. Даже не
взгляну на нее! Если б янки по-честному себя вели, я бы принял
их присягу, а сейчас не стану. К Союзу можете присоединить
меня, пожалуйста, а какая тут может быть Реконструкция – в
толк не возьму. Ни за что не приму их присяги – пусть даже
никогда больше не буду голосовать… А вот такой подонок, как
этот Хилтон, – он голосовать может, и мерзавцы вроде Джонаса
Уилкерсона, и всякие белые голодранцы вроде Слэттери, и
никчемные людишки вроде Макинтошей – они все могут
голосовать. И они теперь правят всем. И ежели вздумают
двадцать раз взыскать с вас налог, то и взыщут. Теперь ведь
ниггер убьет белого – и никто его за это не повесит. Или,
скажем… – Он умолк, погрузившись в свои мысли, и оба
одновременно вспомнили про белую женщину на уединенной
ферме близ Лавджоя.» – Эти ниггеры могут как угодно нам
гадить: Бюро вольных людей все равно их выгородит, и солдаты
поддержат винтовками, а мы даже голосовать не можем и
вообще не можем ничего.
– Голосовать, голосовать! – воскликнула Скарлетт. – Да какое
отношение имеет голосование к тому, о чем мы говорим, Уилл?!
Мы же говорим о налогах… Послушай, Уилл, ведь все знают, что
Тара – хорошая плантация. В крайнем случае можно Наложить
- 8 -
ее за приличную сумму, чтоб заплатить налог.
– Мисс Скарлетт, вы же не дурочка, а иной раз так говорите, что
можно подумать – глупее вас на свете нет. Да у кого сейчас есть
деньги, чтобы дать вам под вашу собственность? У кого, кроме
«саквояжников», а они-то как раз и хотят отобрать у вас Тару! У
всех есть земля. Всем земля чего-то приносит. Нельзя отдавать
землю.
– У меня есть – бриллиантовые сережки, которые я отобрала у
того янки. Мы могли бы их продать.
– Мисс Скарлетт, ну, у кого есть деньги, чтоб сережки покупать?
Да у людей на мясную грудинку денег нет, где там на мишуру!
Вот у вас есть десятка золотом, а у многих, могу поклясться, и
того нет.
Они снова замолчали; Скарлетт казалось, что она бьется
головой о каменную стену. Сколько же было за прошлый год
таких стен, о которые ей пришлось биться головой!
– Что же делать-то будем, мисс Скарлетт?
– Не знаю, – сказала она уныло и вдруг почувствовала, что не
только не знает, но и не хочет знать. Нет у нее сил, чтобы
пробивать еще и эту стену, – она так устала, у нее даже кости
ноют. К чему работать не покладая рук, бороться, истязать себя,
когда в конце каждого испытания тебя с ехидной усмешкой ждет
поражение? – Не знаю, – повторила она. – Только ничего не
говори папе. Он может встревожиться.
– Не скажу.
– А кому-нибудь уже сказал?
– Нет, я пришел прямо к вам.
Да, подумала она, с плохими вестями все приходят всегда прямо
к ней, и она устала от этого.
– А где мистер Уилкс? Может быть, он что-то придумает?
Уилл посмотрел на нее своими добрыми глазами, и она поняла –
как в тот день, когда Эшли вернулся домой, – что Уилл все знает.
– Он во фруктовом саду – обтесывает колья для ограды. Я, когда
ставил в конюшню лошадь, слышал, как он орудует топором. Но
у него ведь тоже нет денег, как и у нас.
– Я, что же, уж и поговорить с ним не могу, да? – резко
парировала она, поднимаясь и движением ноги отбрасывая
старое одеяло…
Уилл не обиделся – он продолжал стоять, грея руки у огня.
- 9 -
Взяли бы вы шаль, мисс Скарлетт. На улице-то сыро.
Но она вышла без шали, ибо за шалью надо было подняться
наверх, а ей не терпелось поскорее увидеть Эшли и излить ему
свои тревоги.
Хоть бы застать его одного – вот было бы счастье! Ни разу с тех
пор, как он вернулся домой, она не имела возможности
перемолвиться с ним хоть словом наедине. Вечно вокруг
вертелся кто-то из домашних, вечно рядом была Мелани – она
то и дело протягивала руку и дотрагивалась до его рукава,
словно хотела лишний раз убедиться, что он действительно тут.
Этот жест счастливой собственницы неизменно вызывал у
Скарлетт взрыв ревности и злости, которые притупились было за
те месяцы, когда она считала, что Эшли уже мертв. Сейчас же
она твердо решила, что должна видеть его наедине. Она не
допустит, чтоб ей помешали говорить с ним с глазу на глаз.
Она шла по фруктовому саду под голыми деревьями – трава
была сырая, и ноги у нее промокли. Она слышала вдали звонкие
удары топора – это Эшли обтесывал вытащенные из болота
стволы. Не скоро это и не просто – восстановить изгородь,
которую янки с таким упоением тогда сожгли. Все дается не
скоро и не просто, устало подумала она, и как же все ей
надоело, надоело и опротивело до тошноты. Вот если бы Эшли
был ее мужем, а не мужем Мелани, какое это было бы счастье –
прийти к нему, уткнуться головой ему в плечо, расплакаться,
переложить на него все свои тяготы и беды, пусть бы он все
распутывал.
Она обошла гранатовую рощицу – голые ветви деревьев трепал
холодный ветер – и увидела Эшли: он стоял, опершись на топор,
вытирая лоб тыльной стороной ладони. На нем были старые
домотканые брюки и рубашка Джералда – из тех, что в лучшие
времена надевали только в суд или на пикники, – рубашка с
кружевными рюшами, слишком короткая для ее нынешнего
владельца. Сюртук Эшли повесил на сучок, ибо работать в нем
было жарко, и сейчас отдыхал.
Глядя на Эшли – оборванного, с топором в руке, Скарлетт
почувствовала, как сердце у нее защемило от любви к нему и
ярости на то, что все так складывается. Просто невыносимо
было видеть некогда беспечного, безукоризненно элегантного
Эшли за тяжелой работой, в рубашке с чужого плеча. Руки его не
- 10 -
созданы для физического труда, а тело – для грубой одежды; он
должен ходить в шелковистом льне и тонком сукне. Бог
предназначил ему жить в большом доме, беседовать с
приятными людьми, играть на рояле, писать стихи, такие
красивые, хоть и непонятные.
Ее не коробило, когда она видела собственное дитя в переднике
из мешковины, а своих сестер – в грязных старых ситцах; она
спокойно переносила то, что Уилл работает больше, чем иной
раб на плантации, – но не могла стерпеть, чтоб так работал
Эшли. Эта работа не для него, да и слишком он ей дорог. Нет,
лучше самой обтесывать колья, чем допустить, чтоб это делал
он.
– Говорят, Эйби Линкольн начинал свою карьеру тоже так –
обтесывал колья, – заметил Эшли, когда она подошла к нему
совсем близко. – Подумать только, каких высот я могу достичь!
Она нахмурилась. Вечно он шутит по поводу их невзгод. Она же
воспринимала все очень серьезно, и его шуточки порой
раздражали ее.
Она выложила ему новость, привезенную Уиллом, – сухо, без
лишних слов, чувствуя облегчение уже оттого, что говорит с ним.
Конечно же, он что-то придумает, чем-то поможет. А он молчал;
однако, заметив, что она дрожит, снял с сучка сюртук и накинул
ей на плечи.
– Так вот, – нарушила она наконец молчание, – не кажется ли
вам, что нам придется добывать где-то деньги?
– Да, конечно, – сказал он. – Но где?
– Вот я вас об этом и спрашиваю, – раздраженно сказала она.
Чувство облегчения исчезло. Пусть он не в состоянии помочь, но
почему он молчит, почему не утешит ее, ну, хоть сказал бы: «Ах,
как мне вас жаль».
Он усмехнулся.
– С тех пор как я вернулся домой, я слышал, что только у одного
человека есть деньги: у Ретта Батлера, – сказал он.
Тетушка Питтипэт написала Мелани неделю тому назад, что Ретт
снова появился в Атланте: разъезжает в коляске, запряженной
двумя отличными лошадьми, и карманы у него набиты зелеными
бумажками. Она, конечно, не преминула добавить, что добыл он
эти бумажки уж наверняка нечестным путем. А тетя Питти, как и
многие в Атланте, верила слухам о том, что Ретту удалось
- 11 -
завладеть мифическими миллионами конфедератской казны.
– О нем и речи не может быть, – отрезала Скарлетт. – Он
мерзавец, каких свет не видывал. Но что ж с нами-то со всеми
станет?
Эшли опустил топор и посмотрел в сторону – казалось, взгляд
его блуждал в каком-то далеком-далеком краю, куда она не
могла за ним последовать.
– Не знаю, – сказал он. – Я не только не знаю, что станет с
нами, живущими в Таре, но не знаю, что станет с южанами
вообще.
Ей захотелось крикнуть ему: «Плевала я на южан! Что будет с
нами?» Но она промолчала, потому что усталость вдруг снова
навалилась на нее. Нет, помощи от Эшли ждать нечего.
– В конце концов с нами произойдет, видимо, то, что происходит
всегда, когда рушится цивилизация. Люди, обладающие умом и
мужеством, выплывают, а те, кто не обладает этими качествами,
идут ко дну. По крайней мере, мы хоть видели Gotterdammerung
– любопытно, хотя и не очень приятно.
– Видели – что?
– Сумерки богов. К несчастью, мы – южане – считали ведь себя
богами.
– Ради всего святого, Эшли Уилкс! Не стойте и не болтайте
чепухи – ведь это мы же вот-вот пойдем ко дну!
Ее страстное отчаяние, казалось, проникло в его сознание,
вернуло мысль из тех далеких краев, где она блуждала, ибо он
неясно взял Скарлетт за руки и, повернув их ладонями вверх,
посмотрел на мозоли.
– Самые красивые руки, которые я когда-либо видел, – сказал он
и легонько по очереди поцеловал обе ладони. – Они красивые,
потому что сильные, и каждая мозоль на них – это медаль,
Скарлетт, каждая ссадина – награда за мужество и бескорыстие.
И загрубели они потому, что трудились за нас всех – и за вашего
отца, и за девочек, и за Мелани, и за малыша, и за негров, и за
меня. Хорошая моя, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы
думаете: «Какой же он непрактичный дурак и болтун, несет
всякую чушь про мертвых богов, в то время как живые люди – в
опасности». Ведь правда, вы так думаете?
Она кивнула, от души желая, чтобы он всю жизнь держал ее
руки, но он выпустил их.
- 12 -
– И вы пришли ко мне в надежде, что я помогу. Ну, а я не в
состоянии помочь. – Он с невыразимой горечью посмотрел на
топор и на груду кольев. – Дома моего не стало, как не стало и
денег, которые у меня были и обладание которыми я считал
само собой разумеющимся. Я не приспособлен жить в этом
мире, а мир, к которому я принадлежал, – исчез. Я ничем не
могу помочь вам, Скарлетт, могу лишь попытаться стать
захудалым фермером. А этим я вам Тары не сохраню. Неужели,
вы думаете, я не понимаю всей горечи нашего положения: ведь я
по сути дела давно живу вашими щедротами… О да, Скарлетт,
именно так: вашими щедротами. И я никогда не смогу
расплатиться с вами за то, что вы по доброте душевной сделали
для меня и для моих близких. С каждым днем я все острее это
сознаю. И с каждым днем все яснее вижу, сколь я беспомощен,
сколь не способен справиться с тем, что обрушилось на всех
нас… С каждым днем моя проклятая боязнь действительности
все больше осложняет мне жизнь, не позволяя взглянуть в лицо
тому новому, что в нашей действительности появилось. Вы
понимаете, о чем я говорю?
Она кивнула. Ей было не очень ясно, что он имел в виду, но она,
затаив дыхание, впитывала его слова. Впервые он делился с ней
своими мыслями – он, который всегда был так от нее далек. И
она вся пылала от волнения, словно ей вот-вот должно было
открыться что-то.
– Это проклятие, когда человек не хочет смотреть в лицо
реальности. До войны жизнь казалась мне не более реальной,
чем игра теней на занавеси. И меня это вполне устраивало. Я не
люблю слишком резких очертаний. Я люблю размытые, слегка
затуманенные контуры. – Он помолчал, легкая улыбка тронула
его губы; внезапно он вздрогнул, почувствовав сквозь тонкую
рубашку прикосновение холодного ветра. – Иными словами,
Скарлетт, я – трус.
Она слушала его рассуждения насчет теней и размытых
контуров и ничего не понимала, но его последние слова уже
были на языке ей доступном. Она знала, что это – не правда:
трусость не в его натуре. Его стройное тело свидетельствовало о
поколениях храбрых, мужественных людей, да к тому же
Скарлетт знала и об его ратных подвигах.
– Но это же не так! Разве трус мог бы вскочить на пушку под
- 13 -
Геттисбергом и сплотить солдат вокруг себя?! Разве стал бы сам
генерал писать Мелани письмо про труса? И потом…
– Это не храбрость, – устало произнес он. – Обстановка боя
действует как шампанское. Ударяет в голову равно трусам и
героям. Любой дурак может быть храбрым на поле брани,
потому что, если не будешь храбрым, тебя убьют. Я говорю
сейчас о другом. Моя трусость бесконечно хуже того чувства,
которое побуждает человека бежать при первом пушечном
выстреле.
Он говорил медленно, с трудом произнося слова, точно ему
было больно, точно он как бы издали с грустью смотрел на
картину, которую сам нарисовал. Скарлетт с презрением
отнеслась бы к такой исповеди со стороны кого угодно другого,
усмотрев в этом проявление нарочитой скромности и желание
услышать похвалу. Но Эшли, очевидно, действительно так
думал, и во взгляде его было что-то такое, чего она не могла
понять, – не трусость и не сожаление, а покорность силе,
неизбежной и всесокрушающей. Зимний ветер холодом хлестнул
ее по мокрым ногам, и она вздрогнула – впрочем, не столько от
холода, сколько от страха, вызванного его словами и
леденившего ей душу.
– Но, Эшли, чего же вы боитесь?
– О. это не поддается определению. Бывают вещи, которые
звучат очень глупо, если их облечь в слова. Главное в том, что
жизнь стала вдруг слишком реальной, что ты соприкоснулся, сам
соприкоснулся с простейшими ее фактами. И дело не в том, что
меня огорчает необходимость обтесывать колья, стоя в грязи, –
меня огорчает то, что эту необходимость породило. И меня
огорчает – очень огорчает – утрата красоты, которой полна была
прежняя, любимая мною жизнь. А ведь какая, Скарлетт, красивая
была жизнь до войны. На ней было все – и прелесть, и
совершенство, и идеал, и симметрия, как в греческом искусстве.
Возможно, она не была такой для всех. Теперь я даже твердо
знаю, что не была. Но мне, когда я жил в Двенадцати Дубах,
жизнь казалась поистине прекрасной. И я был частью этой
жизни. Я составлял с ней единое целое. А теперь ее не стало, и
мне нет места в новой жизни, и я боюсь. Теперь я знаю, что
раньше я видел не жизнь, а лишь игру теней. Я избегал всего,
что не было призрачно, – избегал обстоятельств и людей,
- 14 -
слишком живых, слишком реальных. Я злился, когда они
вторгались в мою жизнь. Я старался избегать и вас, Скарлетт. В
вас жизнь била ключом, вы были слишком реальны, а я трусливо
предпочитал тени и мечты.
– А… а… Мелли?
– Мелани – самая неясная из моих грез, она всегда
присутствовала в моих мечтаниях. И не случись войны, я бы так
и прожил в счастливом уединении Двенадцати Дубов, наблюдая
за тем, как жизнь течет мимо, однако не участвуя в ней. Но вот
началась война, и жизнь подлинная, реальная обрушилась на
меня. В первом же сражении – а было это, вы помните, у Булл
Рэна – я увидел, как друзей моего детства разрывало на куски
снарядами, я слышал ржание гибнущих лошадей, познал
мерзкую тошноту, которая подкатывает к горлу, когда у тебя на
глазах вдруг сгибается пополам и харкает кровью человек, в
которого ты всадил пулю. Но не это самое страшное на войне,
Скарлетт. Для меня самым страшным были люди, с которыми
приходилось жить.
Я всю жизнь отгораживался от людей и своих немногих друзей
выбирал очень тщательно. И вот на войне я узнал, что создал
себе мир, населенный выдуманными людьми. Война открыла
мне, каковы люди на самом деле, но не научила меня жить с
ними. И боюсь, я никогда этому не научусь. Что ж, я понимаю,
что должен кормить жену и ребенка и мне придется для этого
прокладывать себе путь в мире людей, с которыми у меня нет
ничего общего. Вы, Скарлетт, хватаете жизнь за рога и
поворачиваете ее туда, куда хотите. А мое место в жизни – где
оно теперь? Говорю вам: я боюсь.
Тихий голос его звенел от напряжения, а Скарлетт, ничего не
понимая, в отчаянии пыталась зацепиться хотя бы за отдельные
слова и составить из них какой-то смысл. Но слова ускользали,
разлетались, как дикие птицы. Что-то терзало Эшли, жестоко
терзало, но она не могла понять, что именно.
– Я и сам не знаю, Скарлетт, когда я толком понял, что моему
театру теней пришел конец. Возможно, в первые пять минут у
Булл-Рэна, когда я увидел, как упал первый простреленный
мною солдат. Но я знал, что все кончено и я больше не могу
быть просто зрителем. И я вдруг обнаружил, что нахожусь на
сцене, что я – актер, гримасничающий и попусту
- 15 -
жестикулирующий. Мой внутренний мирок рухнул, в него
ворвались люди, чьих взглядов я не разделял, чьи поступки
были мне столь же чужды, как поступки готтентотов. Они
грязными башмаками прошлись по моему миру, и не осталось ни
единого уголка, где я мог бы укрыться, когда мне становилось
невыносимо тяжело. Сидя в тюрьме, я думал: «Вот кончится
война, и я вернусь к прежней жизни, к моим старым мечтам, в
свой театр теней». Но, Скарлетт, возврата к прошлому нет. И то,
с чем столкнулись мы сейчас, – хуже войны и хуже тюрьмы, а
для меня и хуже смерти… Так что, как видите, Скарлетт, я несу
наказание за свой страх.
– Но, Эшли, – начала она, все глубже увязая в трясине
непонимания, – если вы боитесь, что мы умрем