Михаил Шевелёв

Последовательность

событий

Повесть

В тот день мы вернулись с работы рано, еще до

восьмичасовых «Вестей». Танька объявила себя живым трупом,

который можно вернуть к жизни, только если немедленно, вот

прямо здесь и сейчас, налить ему, трупу, рюмку коньяка, не

заморачиваясь никакой закуской, а после этого она пойдет и в

кои веки раз упадет перед телевизором, а весь ужин будет на

мне. Картошку пожарить, салат сделать, сыр, карбонад, если ты

хочешь, а я не буду, и так после Нового года лишних полтора

килограмма образовались, маслины не забудь и сунь бутылку

белого в морозильник хоть на пять минут, все-таки праздник …

доступно среднему уму? А меня — временно не кантовать.

Это, конечно, мифы и легенды проспекта Вернадского —

насчет раз в жизни приготовь ужин ты, а я побуду королевой

бала. Да уж никак не реже тебя я этим занимаюсь, не надо

песен. И совершенно мне это не в тягость, а наоборот, дорогая,

выражаю я тебе таким нехитрым способом свою любовь и

нежность. А то, что ты моего бытового подвига, совершаемого во

имя наших чувств, не замечаешь, это ранит меня глубоко… нет,

натуральный же подвиг, где вот, например, солонка?... маньяк ты,

Таня, вечно все перепрятываешь… ну и ладно, будешь

несоленую картошку жрать… ну, нормальный человек мог ее в

такое место засунуть, спрашивается?

Заставка к «Вестям» заиграла, восемь, значит. Сделай

погромче, я тоже послушаю!

Тут позвонил Палыч, который по неколебимой советской

привычке смотрит в девять программу «Время», а сейчас ему

приспичило поделиться анекдотом, и я решил, что черт с ними, с

новостями, Танька потом все равно перескажет, а Палычу я

перезвонить обязательно забуду, и он обидится. Дверь в комнату

закрыл, трубку к уху плечом прижал, продолжаю салат рубить —

давай твой анекдот. Казарменный, предупредил Палыч, но

смешной. Что казарменный, так от вас, гинекологов, другого

никто и не ждет, а насчет смешного — проверим. Кстати, я к тебе

девушку присылал позавчера — ее анализы когда будут готовы?

Ага, понял, и не забудь, пожалуйста — я к тебе никого не

присылал, ты меня вообще не видел и не знаешь, а теперь

«…неизвестные… Храм Богоявления в подмосковной деревне

Никольское… заложники… есть дети… требования не

предъявлены… предложили направить переговорщиков…» О,

господи… ведь уже восемь лет ничего такого не было, после

Беслана… А потом я услышал свою фамилию. И еще одну, тоже

знакомую.

Теперь непрерывно звонили оба телефона, мой и Танькин.

Досмотри, сказала она. «…одновременно в Интернете была

опубликована видеозапись, на которой один из участников

захвата храма рассказывает о предстоящем нападении…» На

экране появился скриншот — блондин лет тридцати. Так…

теперь понятно, откуда мы с Женькой взялись в этом кино.

Вадик. Не пропал, значит. Живой.

1995

Вадика мы с Женькой выменяли последним, уже в сентябре.

До него в мае были Сергей и два Олега, а Вадика сразу не

отдали, пришлось возвращаться.

С Женькой мы до того не были знакомы, так только —

виделись мельком в редакционном буфете. Он работал

корреспондентом в телекомпании «Виды современности»,

которая снимала у «Московского курьера» целый этаж в здании

на Петровке, где потом гостиницу сделали, и буфет был один на

всех. А я был в газете уже редактором отдела, с кабинетом,

секретаршей и четырьмя подчиненными. Помимо этих благ была

у меня одна привилегия, которую я выторговал у главного

редактора и своего приятеля Вити Конева, когда соглашался

променять вольную жизнь обозревателя не просто на отдел, а

национальных конфликтов. Славы на грош, а возни полосы на

три в каждом номере как минимум. Было тогда чем заняться в

отделе национальных конфликтов — одна Чечня чего стоила, а

еще Абхазия с Южной Осетией, и Приднестровье, и Карабах, и

Таджикистан, и мусульмане в Аджарии, и какие-то русские в

Воронежской области, исповедающие иудаизм… В общем, когда

запутанных взаимоотношениях, и, что самое важное, — мог все

это рассказать доступным русским языком. Амбиции Юнусбека

состояли в том, что он хотел сделать политическую карьеру,

стать когда-нибудь президентом Чечни, ни больше ни меньше. А

что, Дудаев же стал? Я был ему нужен, потому что на этом

поприще без поддержки средств массовой информации, коню

понятно, не обойдешься.

Идея поехать в Назрань выглядела соблазнительно.

Переговоры федералов с Масхадовым — это если повезет, и

Юнусбек со своими чеченскими связями действительно что

нибудь интересное нароет — репортаж на разворот, а не повезет,

так уж на полосу мы как-нибудь нацедим. И давно пора куда

нибудь вы­браться, а то сидишь здесь сутками, редактируешь

всякий вздор, сам ничего не пишешь, талант, следовательно, в

землю зарываешь, и уже не ты главный герой девочек-курьеров

из секретариата, а какой-нибудь Стрелков из отдела

информации. И Танька на этой неделе состоит при ребенке, у

которого каникулы, значит, увидеться в выходные все равно не

получится. День туда, дня три на месте, и назад, чтобы успеть в

номер… нормально.

Витя Конев, мой главный редактор, естественно, встал в позу

— а кто работать будет, если все по командировкам разъезжать

станут, — но это было ожидаемо, надо же подчеркнуть, что он

мне оказывает большую услугу, за которую я буду должен.

Поторговались и решили, что в Назрань я еду, но только на три

дня вместе с дорогой. Ладно, хоть так, в крайнем случае скажу

потом — билетов не было, иди проверяй. Когда я уже выходил

из Витиного кабинета, он вспомнил: слушай, вот еще какое дело

— я договорился с Сашей Нелюбиным из «Видов», что мы их

корреспондентов будем брать с собой в командировки, потому

что они ничего ни в чем не понимают и сюжеты привозят такие,

что редакторы потом вешаются, а они за нашу интеллектуальную

помощь будут нас по телевизору рекламировать, типа, материал

подготовлен при бесценной поддержке газеты «Московский

курьер»… Зайди к ним на третий этаж, расскажи, в чем идея,

может, их заинтересует.

профессионализм Женьке не представилось.

Переговоры начались, переговоры идут. Прибыл Степашин,

приехал Масхадов. Вечером разъехались. Все, больше не

происходит ровным счетом ничего. Мне еще есть чем заняться

— я брожу по раскаленному двору здания ингушского

парламента, где идут переговоры, собираю сплетни,

обмениваюсь анекдотами с Машей Эйсмонт из «Сегодня» и

Марком Дейчем из «Московского комсомольца» и время от

времени пытаюсь отловить Юнусбека, который и вправду

оказался членом делегации, но в связи с таким карьерным

ростом стал страшно важным и таинственным.

А у Женьки — катастрофа, ему нужна картинка, экшн,

понимаешь, это же телевидение, а не газета, а тут третий день

— братская могила в пустыне. Видов Назрани, кадров подъезда

российской делегации и живописной охраны Масхадова ему

хватило на полдня, после чего у Женьки наступил творческий

простой и сопутствующая ему депрессия. Он жаловался, что,

если вернется в Москву с пустыми руками, его сошлют в

монтажную месяца на два выпускающим редактором. Это сулило

Женьке помимо позора еще и денежную катастрофу:

командировки несли с собой ощутимую прибавку к зарплате,

потому что какая бухгалтерия будет требовать отчетные

документы у человека, вернувшегося с войны? Билеты туда

обратно сдал, как остальное потрачено — не ваше дело.

«Давненько я не брал в руки суточные» — эту формулу в любой

редакции знает каждый стажер. Подавленный предощущением

беды, Женька даже от выпивки по вечерам стал отказываться.

А я что могу поделать? Переговоры — это тебе не

освобождение Буденновска от Басаева, тут думать надо. Вон

иди сними, как боевики мирно общаются с федералами. Или

хочешь, я тебе какого-нибудь ингушского деятеля притащу? Ну,

мечеть подсними на закате, пригодится для перебивок… Нет, все

это не то… Женьке нужен был вестерн: чтобы стрельба-пальба,

не важно, кто в кого, но кровь рекой, чтобы какой-нибудь флаг

развевался над захваченными кем-нибудь руинами, короче,

чтобы была движуха.

— Был до сегодня. А теперь переговоры закончились, значит,

никакой делегации больше нет, и я свободен. Я хочу наладить

отношения с масхадовскими ребятами, мне это будет в плюс.

Я бросился искать Женьку, чтобы сообщить ему про

перемирие и про то, что мы — потенциальные обладатели

эксклюзива, умники и герои, культовые фигуры отечественной

журналистики, и он может перестать оплакивать свои левые

заработки.

Я обнаружил его уже в зале, где шли переговоры — пользуясь

своими габаритами и игнорируя проклятия коллег, Женька по

головам прорвался в первый ряд и устанавливал там камеру на

штатив.

Тебя, спрашивает он, где черти носят? Говорят, они сейчас

перемирие объявят. Точно объявят, меня Юнусбек предупредил.

Но на самом деле все гораздо круче, слушай… Тут в зале

появились Михайлов, Степашин и Масхадов и подтвердили то,

что все вокруг обсуждали последние пятнадцать минут, и агент

ские корреспонденты уже давно рванулись к телефонам —

передавать сенсационные новости кто в Москву, кто в Лондон,

кто в Нью-Йорк. «Войне конец», — сказал на прощание

Масхадов, характерным для себя жестом ударив кулаком по

раскрытой ладони, как печать поставил. Ну, это мы еще

посмотрим…

Когда мы вместе с возбужденной толпой выкатились на улицу,

я изложил Женьке план действий. Сейчас берем ноги в руки — и

в гостиницу, выписываемся, ночевать будем уже вместе с

масхадовской охраной, Юнусбек договорился, а утром двинемся

по неизвестному маршруту, в конце которого нас ждут слава и

бабки. До этого надо еще успеть на переговорный пункт,

надиктовать заметку тысяч на пять знаков про историческое

событие в этот номер, зарезервировать разворот в следующем,

предупредить родителей и Таньку, чтобы не волновались, и

можно стартовать.

федеральном розыске — кто за Буденновск, кто за

Первомайский, кто за Бамут… так что лучше по реке, так

надежней будет.

Добрались до Махкетов. Там уже собрался весь

журналистский табор, перекочевавший сюда из Назрани в

ожидании предстоящей пресс-конференции. Мы им — какие

новости, а то у нас ни телевизора, ни газет? Да особых

никаких… «Спартак» проиграл, доллар поднялся... Ельцин где-то

в Европе выступил, сказал, что конституционный порядок в

Чечне в целом восстановлен, теперь, эта, будем совместными

усилиями налаживать мирную жизнь, понимаешь... Трезвый хоть

был? Да его уже не разберешь…

Пресс-конференцию давал не Масхадов. Вместо него

появились Яндарбиев и Мовлади Удугов, главный чеченский

говорун и идеолог. Собрали мероприятие в частном доме.

Никогда раньше не видел пресс-конференцию, все участники

которой, от журналистов до спикеров, разулись у порога, как

положено в мусульманском жилье, и задавали вопросы и

отвечали на них в одних носках. Яндарбиев делал важный вид, а

выступал в основном Удугов, который, шевеля пальцами ног,

сообщил, что сделан важный шаг в деле прекращения

кровопролития...

Ладно, все это прекрасно, мы, неизменные сторонники мира,

страшно рады, но где обещанный Масхадов, наш законный

эксклюзив? И куда, кстати, подевался Юнусбек?

На вопрос о судьбе Юнусбека Лечи Султыгов — коренастый

мужик лет сорока, образцовый экземпляр обаятельного бандита

— ответил что-то чрезвычайно уклончивое, даром что

родственник. А с Масхадовым ситуация такая: сейчас пойдем ко

мне, устроитесь, поужинаете и будете его ждать. Когда приедет,

тогда приедет, все-таки есть и другие дела, кроме вашего

интервью.

Масхадов так и не появился. Вместо него Лечи предложил

Басаева, этот готов с нами разговаривать хоть завтра вечером,

— настоящая углота. За ними третья, из которой вышел сам

Басаев. Облысел совсем, а борода стала гуще. Здрасьти

здрасьти, давайте мы сейчас поужинаем, отдохнем, а вечером

интервью? Ладно. Сели ужинать, приглядываемся друг к другу,

разговор ни о чем, потом — культурная программа.

Коллективный просмотр фильма «Храброе сердце», про

героическую борьбу шотландских сепаратистов против

английских колонизаторов. Абсолютный лидер проката в Чечне и

Ингушетии, ясное дело. Мы в гостинице в Назрани его уже два

раза посмотрели, но отказываться от такого приглашения было

как-то неумно.

Видео включено на полную громкость, зрители во всю глотку

поддерживают шотландцев… «Хочешь стать героем России?» —

прошептал я на ухо Женьке и глазами показал на оружие,

сваленное кучей в углу комнаты. Поднял голову и встретил

взгляд Басаева: «Не советую», — весело сказал он. Как можно

было что-то услышать в таком гвалте? Овчарка настоящая, я же

говорю.

Уже ближе к ночи, когда все угомонились, Женька поставил

камеру, наладил свет из того, что было под рукой, и мы сели

разговаривать. Я решил, что не буду спрашивать Басаева про

Буденновск и вообще про войну. Он про это уже сто раз

рассказывал, и ничего нового от него не добьешься. Давай

лучше про детство-отрочество-юность, а особенно про

молодость твою. Откуда ты такой взялся? Не всю ведь жизнь ты

воевал?

И вдруг Басаев разговорился, ему самому стало интересно

вспоминать.

Он появился в Москве в восемьдесят пятом. Два раза пытался

поступить в МГУ на юридический, проваливался. Ему ребята

говорили — взятку надо дать, а он не верил… Жил по общагам у

друзей, сторожил забегаловку на Павелецком вокзале, потом

работал контролером в трамвайно-троллейбусном парке, но там

все мелочь из касс воровали после смены, а ему было как-то

западло… Поступил, наконец, в институт, но не на юридический,

объяснил Лечи, еще затемно уехал. Разумное поведение, при

такой-то биографии.

Нам тоже пора двигаться, все, что можно, мы здесь добыли.

Женька попросил еще минут сорок — ему для сюжета нужен

общий план Махкетов, сейчас он найдет какой-нибудь пригорок,

быстро отснимется, и можем ехать. Ага, давай, а я пока все-таки

найду потерянного Юнусбека. Лечи, где искать твоего

родственничка, бывшего члена российской делегации? То, что

мы вспомнили про Юнусбека, Лечи явно не обрадовало, но

врать — дескать, не знаю, где он — не стал.

У людей, объяснил Лечи, возникли к Юнусбеку вопросы: кто

такой, откуда и зачем здесь? К вам вот вопросов нет, а к нему

есть, потому что он чеченец, а в Назрани был с федералами, все

видели, и это подозрительно. Я-то ему верю, но люди пускай с

ним поговорят, убедятся… Нет, так не пойдет, мы вместе

приехали, это наш товарищ, поэтому давай организуй нам

свидание, я хочу убедиться, что вы не в зиндане его держите, и

вообще не разрезали на куски. Лечи усмехнулся и повел меня на

соседнюю улицу. Там в одном из домов нашелся Юнусбек, живой

и неразрезанный, но мрачный и злой. Что, спрашиваю, не

налаживается контакт с масхадовскими ребятами? Помочь чем

то надо? Ничего не надо, отвечает, это им шпиономания в голову

ударила, третий день не отпускают, задают какие-то идиотские

вопросы, а сейчас послали человека в село, откуда я родом —

проверить, правду ли я говорю. Деревенщина ичкерийская…

Ладно, в Москве увидимся.

Вернувшись, я застал Женьку в сильном возбуждении. Что

случилось? В поисках правильной точки для съемок он шел по

тропинке на задах дома Лечи и наткнулся на четверых парней,

которые копали канаву. Русские. Он к ним — кто такие, что здесь

делаете? Оказалось, пленные. До Махкетов их держали в Шатое,

потом продали сюда. Не, нормально, жить можно. Работать,

конечно, заставляют, но кормят, не бьют, не издеваются, в сарае,

где держат, печка есть… Бежать они не пытались — видели, что

бывает с теми, кто попробовал: убить не убьют, но хорошего

мало.

вдохновенный текст про конец войне, написанный мной, и от

себя добавил прощальную очередь из автомата в воздух.

«Чудила, — сказал Женька, — ты чего палишь прямо перед

объективом? Это же брак по звуку». Я думал, нас сейчас

расстреляют прямо здесь вместе с этими бедолагами за такие

высказывания, но ничего подобного: Лечи смущенно потупился и

покорно пошел записывать дубль. Великая все-таки сила — этот

телевизор, не чета газетам, всякий раз убеждаюсь.

Только одну проблему нам решить не удалось. Лечи

соглашался отдать всех четверых, но не сразу, а в два приема.

Троих забирайте сейчас, а еще за одним приезжайте потом.

Канаву надо докопать даже в условиях наступившего мира — это

раз. А кроме того, вшестером в одну машину, да еще с

аппаратурой и при Женькиных размерах, вы все равно не

влезете. Решено было забрать Сергея и двух Олегов, и оставить

в Махкетах Вадика как самого крупного — и впятером-то в

«Жигулях» местного бомбилы, согласившегося �