Пожалуйста, подождите
Сидни А. Шелдон
Обратная
сторона успеха
- 2 -
Аннотация
Как стать знаменитым писателем?
Как превратить свою жизнь в захватывающий, увлекательный
роман?
Как пробиться из нищеты и безвестности к мировой славе?
И какова обратная сторона блистательной карьеры?
Сидни Шелдон раскрывает вам секреты своего феноменального
успеха!
Сидни Шелдон
Обратная сторона успеха
Моим любимым внучкам Лиззи и Ребекке.
Пусть они узнают, какое волшебное путешествие я совершил.
Он, в семействе которого не имелось ни глупцов, ни негодяев,
ни нищих, был порожден вспышкой молнии.
Глава 1
В семнадцать лет я служил рассыльным в аптеке-закусочной
«Афремоу» и считал, что мне крупно повезло, поскольку там
можно было без особых хлопот стащить таблетки снотворного в
достаточном количестве, чтобы покончить с собой. Собственно
говоря, я не знал, сколько именно таблеток мне потребуется,
поэтому наугад остановился на двадцати и старался не
прикарманивать больше чем пару-тройку за один раз, чтобы не
возбудить подозрений фармацевта. Я читал, что комбинация
виски и снотворного считается убийственной, и намеревался
смешать и то и другое, чтобы уж было наверняка.
- 3 -
Наступила суббота. Та самая суббота, которую я ждал. Родители
собирались уехать на уик-энд, мой брат Ричард сказал, что
переночует у друга. Квартира опустеет, и никто не помешает
моим планам.
В шесть вечера фармацевт объявил, что пора закрываться.
Он и понятия не имел, насколько прав! Пора прикрыть все, что я
считал неправильным в своей жизни. Правда, я знал, что дело
не только во мне. Вся страна была больна.
Шел 1934 год, и Америка переживала опустошающий кризис.
Биржевой рынок потерпел крах пять лет назад, тысячи банков
обанкротились, а вместе с ними множество предприятий и фирм.
Более тринадцати миллионов людей потеряли работу и
находились на грани отчаяния. Размеры зарплат
катастрофически уменьшились, и имеющим работу
счастливчикам выплачивали не более никеля[1] за час. По
стране бродили миллионы бездомных, двести тысяч из них
составляли дети. Мы попали в тиски гибельной депрессии.
Бывшие миллионеры кончали жизнь самоубийством, а
руководящие работники и администраторы продавали яблоки на
улицах. Самой популярной песней стало «Унылое воскресенье»
Я до сих пор помню один куплет:
Унылое воскресенье
С тенями я провожу.
Я и сердце мое
Решили покончить со всем.
Мир был окрашен в серые тона, и это вполне соответствовало
моему настроению. Я барахтался в бездне отчаяния и больше не
видел смысла в своем существовании. Чувствовал себя
потерянным и выбитым из колеи. Несчастным и одиноким. И
всеми силами души желал того, что не мог ни определить, ни
назвать.
Мы жили около озера Мичиган, всего в нескольких кварталах от
берега, и как-то ночью я пошел туда, чтобы немного успокоиться.
Дул сильный ветер, небо было затянуто облаками.
Я поднял голову и громко сказал:
– Если Бог есть, пусть покажется мне!
И тут же, к моему изумлению, тучи стали стягиваться, сливаться,
образуя гигантское лицо. Внезапная вспышка молнии – и лицо
словно глянуло на меня грозными сверкающими глазами. Я в
- 4 -
панике бежал до самого дома.
Наша семья жила в маленькой квартирке на третьем этаже на
Роджерс-Парк. Великий шоумен Майк Тодд как-то сказал, что он
не раз разорялся, но никогда не чувствовал себя бедняком. В
отличие от него я постоянно чувствовал себя бедняком, потому
что мы жили в унизительной, жестокой бедности, когда в разгар
холодной зимы и в сильные морозы приходилось отключать
отопление, чтобы сэкономить деньги, и выключать свет, выходя
из комнаты, а также выдавливать из бутылки кетчупа и из тюбика
с пастой последние капли. Но я решил уйти от всего этого.
Когда я добрался до убогой квартирки, там никого не было.
Родители уже уехали, а брат поспешил скрыться.
Я вошел в маленькую спальню, которую делил с Ричардом, и
осторожно вытащил из-под комода пакет с таблетками. Потом
отправился на кухню, взял с полки бутылку отцовского бурбона и
отнес в спальню. Посмотрел на таблетки и виски, гадая, скоро ли
они подействуют, налил немного спиртного в стакан и поднес к
губам. Главное – не позволять себе задумываться над тем, что
делаю!
Я глотнул виски, обжег нёбо и горло и едва не задохнулся.
Немного придя в себя, я набрал в горсть таблеток и уже хотел
сунуть в рот, и тут послышался голос у меня за спиной:
– Что это ты делаешь?
Я повернулся, пролив виски и рассыпав часть таблеток.
В дверях стоял отец.
– Не знал, что ты пьешь, – заметил он, шагнув ближе.
Я ошарашенно уставился на него.
– А… я думал, что вы уехали.
– Я кое-что забыл. Повторяю: что это ты делаешь? – процедил
он, отбирая у меня стакан.
– Н-ничего, – пролепетал я, окончательно растерявшись.
Отец нахмурился.
– На тебя это не похоже, Сидни. Что стряслось? – повторил он и,
только сейчас заметив пригоршню таблеток, окончательно
вышел из себя. – Господи, что здесь происходит? Что это такое?
Мои мысли лихорадочно метались, но сколько-нибудь
правдоподобное объяснение так и не подвернулось. Поэтому я
вызывающе выпалил:
– Это снотворное! А что?
- 5 -
– Зачем оно тебе?
– Собираюсь… покончить с собой.
Последовало долгое молчание.
– Я понятия не имел, что ты так несчастлив, – наконец медленно
выговорил отец.
– И ты меня не остановишь. А если и остановишь, я все равно
сделаю это завтра.
Отец снова помедлил, пристально глядя на меня.
– Это твоя жизнь, и ты можешь делать с ней все, что захочешь, –
вздохнул он и, поколебавшись, добавил: – Если не слишком
спешишь, почему бы нам не прогуляться немного?
Я точно знал, о чем он думает. Недаром отец был продавцом.
Наверняка попытается меня отговорить. Только у него не было
ни малейшего шанса. Я сам решил, что мне делать!
– Ладно, – согласился я.
– Надень пальто, иначе простудишься.
Что за глупость! Мне ли, без пяти минут мертвецу, бояться
простуды!
Я невольно улыбнулся.
Уже через пять минут мы с отцом шагали по насквозь
продуваемым ветром улицам, с которых мороз прогнал всех
пешеходов.
После очередной долгой паузы отец попросил:
– Расскажи мне все, сынок. Почему ты хочешь покончить с
собой?
С чего начать? Как объяснить, насколько одиноким и
обделенным я себя чувствовал?
Я отчаянно хотел чего-то… чего-то, чему не мог подобрать
названия. Может, прекрасного будущего? Но прекрасного
будущего у меня быть не могло. Несмотря на волшебные
фантазии, к концу дня я неизменно оставался рассыльным из
аптеки.
Я мечтал пойти в колледж, но на это не было денег. Мечтал
стать писателем, даже написал несколько десятков рассказов и
отослал в журналы «Стори», «Кольерз» и «Сэтеди ивнинг пост».
И отовсюду получал стандартные бланки с отказами.
Вот я и решил, что не могу провести остаток жизни в этом
беспросветном мраке.
– …и в мире есть столько чудесных мест, которых ты не видел, –
- 6 -
продолжил за меня отец.
Я постарался не слушать его, словно выключил звук приемника.
Если он уедет сегодня, я смогу завершить начатое.
– Тебе наверняка понравится Рим…
Если он попытается остановить меня сейчас, сделаю это, когда
он уберется, – упорно думал я, почти не слыша, что талдычит
отец.
– Сидни, ты сам говорил, что больше всего на свете хочешь
стать писателем.
Я мигом насторожился.
– Это было вчера.
– А как насчет завтра?
– Что? – опешил я.
– Ты не знаешь, что может случиться завтра. Жизнь – как роман,
понимаешь? Полна тайн и неопределенности. Держит в
напряжении. И ты никогда не узнаешь, что будет дальше, пока
не перевернешь страницу.
– Я знаю, что будет дальше. Ничего.
– А вот это еще неизвестно. Каждый день – это новая страница,
которая может быть полна сюрпризов. Повторяю, ты никогда не
узнаешь, что будет дальше, пока не перевернешь страницу.
Я задумался. В чем-то он был прав. Каждое завтра
действительно похоже на следующую страницу романа.
Мы свернули за угол и пошли дальше.
– Если ты действительно собрался покончить с собой, Сидни, я
способен буду понять. Но не хотелось бы видеть, как ты
закрываешь книгу, не дочитав до конца и упустив все то важное,
что может произойти с тобой на следующей странице, странице,
которую предстоит написать тебе.
Не закрывай книгу слишком скоро. Неужели я действительно
готов закрыть ее слишком скоро? Ведь что-то чудесное вполне
может произойти завтра.
Либо отец имел дар убеждения, либо я не так уж стремился
оборвать свою жизнь, но ближе к концу следующего квартала я
решил отложить исполнение плана.
При этом оставил за собой право выбора.
- 7 -
Глава 2
Я родился в Чикаго, на кухонном столе, сколоченном моими
собственными руками. Так по крайней мере утверждала моя
мать Натали. Натали была моей Полярной звездой, моей
утешительницей, моей защитницей. Я был ее первенцем, и она
всегда относилась к факту моего рождения как к чуду. Она и
говорить не могла обо мне без помощи тезауруса. Я был умен,
талантлив, красив и остроумен – и все это еще до того, как мне
исполнилось полгода.
Я никогда не называл родителей папой и мамой. Они
предпочитали «Натали» и «Отто», возможно, потому что это
возвращало им некую иллюзию молодости.
Натали Маркус родилась в российском селе Славитка[2] под
Одессой еще при последнем царе. Когда девочке было десять
лет, ее мать, Анна, спасаясь от еврейских погромов, увезла ее в
Америку.
Натали была настоящей красавицей: рост пять футов пять
дюймов, мягкие каштановые волосы, умные серые глаза и
прелестное лицо. Она обладала душой романтика и богатой
внутренней жизнью. Образования она не получила, но научилась
читать, любила книги и классическую музыку, мечтала выйти
замуж за принца и объездить весь мир.
Но ее принцем оказался Отто Шехтель, чикагский хулиган,
бросивший школу после шестого класса. Отто был красив и
обаятелен, легко понять, почему Натали так к нему потянуло.
Оба были мечтателями, вот только мечтали о разном. Натали
грезила о романтическом мире с замками в Испании и
прогулками в венецианской гондоле под лунным небом.
Фантазии Отто чаще всего касались очередного плана
мгновенного обогащения. Кто-то сказал, что для успеха в
писательском ремесле необходимы бумага, перо и трудное
детство в неблагополучной семье. Меня воспитывали сразу две
такие семьи.
С одной стороны – клан Маркусов: два брата, Сэм и Эл, и три
сестры, Полин, Натали и Фрэнсис.
С другой – Шехтели: два брата и пять сестер – Гарри, Отто, Роуз,
Бесс, Эмма, Милдред и Тилли.
Шехтели, все как один, были экстравертами, сердечными,
общительными и находчивыми. В отличие от сдержанных,
- 8 -
скрытных интровертов Маркусов.
Обе семьи были не только совершенно разными. Они не имели
абсолютно ничего общего. Вероятно, поэтому судьба и решила
позабавиться.
Гарри Шехтель женился на Полин Маркус. Отто Шехтель,
женился на Натали Маркус. Тилли Шехтель вышла замуж за Эла
Маркуса. И словно всего этого было недостаточно, Сэм Маркус
женился на лучшей подруге Полин. Словом, сплошная брачная
лихорадка.
Гарри, старший брат Отто, был наиболее выдающимся членом
клана Шехтелей: рост пять футов десять дюймов, мускулистый,
сильный, с властным характером. Родись он итальянцем, из него
вышел бы прекрасный consigliere.[3] Именно к нему шли за
советом Отто и остальные члены семьи. У Гарри и Полин
родились четверо мальчишек: Сеймур, Эдди, Говард и Стив. У
нас с Сеймуром разница была всего полгода, но он всегда
казался гораздо старше своих лет.
Эл в семействе Маркусов был признанным кутилой и
весельчаком, остроумным, обаятельным красавчиком, любившим
карты и женщин, в отличие от Сэма, солидного, уже не слишком
молодого бизнесмена, не одобрявшего образ жизни Маркусов.
Сэм занимался тем, что арендовал гардеробные в различных
чикагских отелях.
Иногда мои дяди, собираясь вместе, отходили в уголок и
заводили разговор о таинственной штуке, называемой сексом.
На мой взгляд, звучало это потрясающе. Оставалось молиться,
чтобы этот самый секс не исчез, прежде чем я вырасту.
Отто, мой отец, был мотом, обожавшим бросать деньги на ветер,
независимо от их наличия или отсутствия. Не раз он приглашал
дюжину гостей в дорогой ресторан, а когда приносили счет,
занимал деньги у одного из них, чтобы этот самый счет оплатить.
Натали терпеть не могла одалживать или брать взаймы. Она
обладала ярко выраженным чувством долга, и, становясь
старше, я все отчетливее понимал, насколько они друг другу не
подходят. Мать была несчастна, поскольку имела глупость выйти
за человека, которого не уважала и который совершенно не
интересовался ее внутренней жизнью. Мой отец женился на
сказочной принцессе и, совершенно сбитый с толку, так и не смог
прийти в себя от изумления, когда медовый месяц закончился.
Они постоянно спорили, то есть спорами это нельзя было
- 9 -
назвать. Скорее бурными и шумными скандалами. Безошибочно
находили слабые места друг друга и били туда, чтобы ранить
наверняка. Ссоры становились настолько серьезными, что я
сбегал из дома в библиотеку, где погружался в спокойные
безмятежные миры книг о мальчиках Харди[4] и Томе Свифте.[5]
Однажды, вернувшись домой из школы, я снова стал
свидетелем, как Отто и Натали осыпали друг друга грязными
ругательствами. И тут я решил, что больше такого не вынесу.
Мне требовалась помощь. И я отправился к тете Полин, сестре
Натали, милой, любящей пышечке, доброй, прагматичной и
умной. Она, едва взглянув на меня, тут же спросила:
– Что случилось?
Я захлебывался слезами:
– Это Нат и Отто! Они все время ругаются! Не знаю, что мне
делать.
Полин нахмурилась:
– Ругаются? При тебе?
Я кивнул.
– Ладно. Я скажу, что делать. Они оба любят тебя, Сидни, и не
хотят ранить, так что, когда в следующий раз начнут скандалить,
подойди и скажи, что больше не хочешь слышать ничего
подобного и просишь не ругаться при тебе. Сумеешь?
– Да.
Совет тети Полин сработал.
Натали и Отто орали так, что стены тряслись, когда я подошел к
ним и попросил:
– Не делайте этого больше. Пожалуйста, не кричите при мне.
Оба мгновенно опомнились.
– Конечно. Ты прав, дорогой. Больше такое не повторится, –
пообещала Натали.
– Прости, Сидни. Мы не имеем права перекладывать на тебя
свои проблемы, – добавил Отто.
После этого случая скандалы хоть не прекратились, но по
крайней мере не выходили за пределы спальни.
Мы то и дело переезжали из города в город, поскольку Отто
постоянно искал работу. Когда кто-то спрашивал меня, чем
занимается отец, ответ неизменно зависел от того, где мы
находились. В Техасе он служил у ювелира, в Чикаго – в
магазине одежды, в Аризоне работал на истощившемся
- 10 -
серебряном руднике, в Лос-Анджелесе – в бакалейной лавке.
Дважды в год Отто вел меня покупать новую одежду.
«Магазином» служил грузовик, припаркованный в тихом
переулке и набитый прекрасными костюмами, причем
совершенно новыми. На некоторых даже болтались ярлычки с
ценой, и, кстати говоря, вся одежда была поразительно дешевой.
В 1925 году, когда мне исполнилось восемь лет, родился мой
брат Ричард. В то время мы жили в Гэри, штат Индиана, и я
помню, как был счастлив получить брата, союзника в борьбе с
темными силами моей жизни. Это было одним из наиболее
волнующих событий в этой самой жизни. И я заранее строил
грандиозные планы для нас обоих, и мне так хотелось, чтобы он
побыстрее вырос. Ну а пока я возил его в коляске по всему Гэри.
Во время Великой депрессии наше финансовое положение чем
то напоминало сцены из «Алисы в Стране чудес». Отто
постоянно был в отъезде, пытаясь провернуть очередную
мегасделку, пока мы с Натали и Ричардом жили в убогой тесной
квартирке. Иногда он внезапно сваливался нам на голову и
объявлял, что только сейчас заключил контракт, который
принесет ему не меньше тысячи долларов в неделю, и не
успевали мы оглянуться, как уже располагались в шикарном
пентхаусе и в другом городе. Все как в волшебном сне.
И кончалось все так же быстро, как сон, потому что через
несколько месяцев Отто терпел неизвестно какой по счету крах и
мы снова оказывались в маленькой квартирке, но уже в другом
городе.
Я чувствовал себя вечным беженцем. Если бы мы пожелали
заиметь семейный герб, на нем следовало изобразить
автофургон на дороге. До того как мне исполнилось семнадцать,
я успел побывать в восьми городах и поучиться в восьми разных
классах начальной и трех классах средней школы. И всегда
оставался новеньким: в квартале, в классе, в городе. Оставался
чужаком.
Продавцом Отто был гениальным, и, стоило мне прийти в новую
школу в очередном городе, он в первый же день вел меня к
директору и почти всегда уговаривал того перевести меня в
более старший класс. В результате я вечно оказывался самым
маленьким в классе, что тоже мешало завести друзей.
Следствием стали непреодолимая застенчивость и комплекс
- 11 -
неполноценности. Я сторонился одноклассников, делая вид, что
люблю одиночество. И каждый раз, когда я пытался завязать
дружбу, наступало время прощаться.
Не знаю, откуда взялись деньги, но однажды Натали купила
маленький подержанный спинет[6] и настояла, чтобы я брал
уроки музыки.
– К чему это? – удивлялся Отто.
– Вот посмотришь, – уверяла Натали. – У Сидни даже руки
музыкальные.
Мне нравились занятия, но все закончилось несколько месяцев
спустя, когда мы перебрались в Детройт.
Отто ужасно гордился тем, что он в жизни не прочел ни одной
книги.
Именно Натали привила мне любовь к чтению. Отто же
постоянно расстраивался, что я, вместо того чтобы шататься по
улицам и играть в бейсбол, вечно сижу дома, над книжками,
которые брал из городской библиотеки.
– Ты испортишь глаза, – твердил он. – Почему бы тебе не брать
пример со своего кузена Сеймура? Посмотри, как здорово он
играет в футбол!
Мой дядя Гарри зашел еще дальше. Я однажды подслушал, как
он говорит отцу:
– Сидни слишком много читает. Боюсь, он плохо кончит.
В десять лет я еще более усугубил свое положение, начав
писать. Детский журнал «Уи уиздом» объявил поэтический
конкурс. Я написал стихотворение и попросил Отто послать его
на конкурс.
Тот факт, что сын у него поэт, отнюдь не обрадовал Отто. Он
очень занервничал. Позже я понял причину: он так боялся, что
опозорится, когда журнал отвергнет мое произведение, что
подписал его именем дяди Эла и все-таки отправил в журнал.
Две недели спустя Отто обедал с дядей Элом, и тот в полном
недоумении сообщил:
– Произошло дурацкое недоразумение, Отто. С чего бы вдруг
журнал «Уи уиздом» прислал мне чек на пять долларов?
Вот почему мое первое литературное произведение было
опубликовано под именем Эла Маркуса.
Однажды мать задыхаясь вбежала в квартиру, обняла меня и
воскликнула:
- 12 -
– Сидни, я только что от Беа Фэктор! Она сказала: «Сидни ждет
всемирная слава!» Ну разве не чудесно?
Беа Фэктор, подруга матери, имела репутацию ясновидящей, и
многие ее знакомые это подтверждали. Но я радовался только
тому, что мать ей поверила.
В двадцатых и тридцатых годах Чикаго был городом шумной
надземки, фургонов со льдом на конной тяге, забитых людьми
пляжей, стрип-клубов, вони скотных дворов и бойни в День
святого Валентина, когда семеро гангстеров были расстреляны
из автоматов у стенки гаража.
Школьная система сильно напоминала городскую жизнь: такая
же суровая и агрессивная. На уроках не «показывали и
рассказывали», а «швыряли и рассказывали». Причем предметы
швырялись не школьниками, а преподавателями. Однажды,
когда я учился в третьем классе, учительнице не понравился
ответ ученика. Она схватила тяжелую стеклянную чернильницу,
установленную на парте, и метнула через всю комнату в голову
ученика. Окажись она более меткой, наверняка прикончила бы
беднягу. Я так испугался, что в тот день после перемены не
вернулся в класс.
Моим любимым предметом был английский. В классе нам часто
задавали читать вслух рассказы из книги «Элджин ридер». Мы
выбирали рассказы По, О'Генри или Таркингтона, и я мечтал, что
однажды учительница скажет: «Откройте страницу двадцатую» –
и, подумать только! – там окажется история, написанная мной.
Сам не знаю, откуда взялись эти мысли. Возможно, некая
атавистическая связь с давно ушедшим предком.
На десятом этаже отеля «Соверен» находился бассейн, куда
бегали купаться ребятишки со всей округи. При каждом удобном
случае я брал туда пятилетнего Ричарда.
В тот день я оставил его на мелководье, а сам поплыл на
глубину и там заговорился с кем-то из одноклассников. Ричард
потерял терпение, вылез из бассейна и пошел меня разыскивать.
Добрался до края, где было глубоко, поскользнулся, упал и
камнем пошел на дно. К счастью, я сразу заметил, что
случилось, нырнул и вытащил его.
С тех пор мы больше там не появлялись.
Когда мне исполнилось двенадцать и я учился в седьмом классе
начальной чикагской школы «Маршал филд», нам поручили
- 13 -
работать над собственными проектами. Я решил написать пьесу
о детективе, расследующем убийство, и отдал готовое
произведение учительнице. Она прочитала пьесу, вызвала меня
к доске и сказала:
– По-моему, очень хорошо, Сидни. Не хочешь ее поставить?
Хочу ли я?!
– Да, мэм.
– Я договорюсь, чтобы ее показали в актовом зале.
И тут я вдруг вспомнил, как разволновалась Натали, услышав
предсказание Беа Фэктор: Сидни ждет всемирная слава.
Меня распирало возбуждение. Это было только начало!
Весь класс захотел играть в пьесе. Но я решил быть не только
режиссером и продюсером, но и сыграть главную роль.
Разумеется, я никогда раньше не ставил пьес, зато точно знал,
чего хочу.
Прежде всего я начал подбор актеров. Мне позволили
устраивать репетиции после уроков в огромном актовом зале, и
скоро в школе только и было разговоров что о моей пьесе.
Стоило попросить, как мне давали любой реквизит: столы,
стулья, диваны, телефон…
Это был один из самых счастливых периодов моей жизни. Я
твердо верил, что это начало звездной карьеры. Если я в таком
возрасте способен написать выдающуюся пьесу, значит, сумею
подняться до заоблачных высот. Мои пьесы пойдут на Бродвее,
а мое имя засверкает в огнях рекламы!
Генеральная репетиция прошла идеально. Все одноклассники,
выбранные мной, прекрасно играли роли. Я подошел к
учительнице.
– Все готово. Когда можно будет назначить спектакль?
– Может, завтра? – просияла та.
Ночью я не спал, чувствуя, что все мое будущее зависит от
успеха пьесы. Лежа в постели, я мысленно проходил сцену за
сценой, но, как ни старался, не смог выискать ни одного
недостатка. Диалоги были превосходны, сюжет – динамичен и в
конце приобретал совершенно неожиданный поворот. Пьеса
наверняка всем понравится.
Утром, когда я пришел в школу, меня ждал сюрприз.
– Я договорилась освободить всех от уроков английского, чтобы
побольше учеников смогли посмотреть спектакль.
- 14 -
Я не верил своим ушам – меня ждал еще более грандиозный
триумф, чем я воображал.
В десять часов утра гигантский зал был переполнен. Собрались
не только ученики, но и директор с учителями, прослышавшие о
моей пьесе. Очевидно, всем не терпелось увидеть произведение
новоявленного вундеркинда.
И только я, несмотря на всеобщее возбуждение, оставался
спокойным. Очень спокойным. Все происходящее казалось мне
вполне естественным, даже для столь раннего возраста. Сидни
ждет всемирная слава.
В зале погас свет. Разговоры постепенно стихли, и занавес
раздвинулся. Зрители увидели скромно обставленную гостиную,
где мальчик и девочка играли мужа и жену, чей друг был убит.
Они сидели на диване и беседовали.
Я играл детектива, расследовавшего убийство, и стоял за
кулисами, готовый к выходу. Сигналом служила реплика
мальчика, который должен был посмотреть на часы и сказать:
– Скоро должен прийти инспектор.
Но вместо «скоро» он начал говорить «вот-вот»… и только в
последний момент спохватился и попытался изменить «вот-вот»
на «скоро». В результате у него получилось «воскоро должен
прийти инспектор».
Он тут же поправился, но было уже поздно. Воскоро? Ничего
смешнее я в жизни не слышал. Это было так забавно, что я не
выдержал. Хохотал и хохотал и не мог остановиться. И чем
больше старался унять смех, тем громче хохотал.
Мальчик и девочка на сцене таращились на меня, ожидая моего
появления. Но я не мог сдвинуться с места, поскольку смех
пригвоздил меня к месту. Он окончательно лишил меня сил и
воли. Постепенно я все больше и больше впадал в истерику.
Пьеса закончилась, даже не начавшись.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я услышал голос
учительницы:
– Сидни, выходи к нам.
Я заставил себя покинуть спасительное убежище кулис и,
спотыкаясь, вывалился в центр сцены. Учительница вскочила,
прислушиваясь к взрыву моего неистового смеха.
– Немедленно перестань! – скомандовала она.
Но как я мог? Воскоро!
- 15 -
Зрители стали подниматься и вытекать из аудитории. Я смотрел
им вслед, притворяясь, что смеюсь, потому что хочу смеяться,
притворяясь, что все происходящее вовсе не имеет значения.
Притворяясь, что не хочу умереть.
Глава 3
К 1930 году Депрессия продолжала усиливаться, вытесняя из
страны всякое подобие экономики. Очереди за хлебом росли,
безработица принимала вид пандемии. На улицах начались
беспорядки.
Я окончил начальную школу «Маршал филд» и нашел работу в
аптеке «Афремоу». Натали работала кассиром на катке, где
устраивались гонки на роликовых коньках: новое всеобщее
помешательство на гигантских деревянных аренах под шатрами
куполами, где отважные мужчины на роликовых коньках мчались
по катку, сбивая соперников и нанося удары, ставя синяки и
затевая драки, ко всеобщему одобрению аудитории.
Отто тем временем путешествовал по стране в очередной
попытке заключить очередной миллионный контракт. Иногда он,
полный энтузиазма, заглядывал домой.
– У меня хорошее предчувствие Я только сейчас провернул
сделку, которая выведет нас на широкую дорогу.
И мы собирали вещи и переезжали в Хаммонд, Даллас или
«Киркланд джанкшн», штат Аризона.
– «Киркланд джанкшн»?!
– Вам там понравится, – пообещал Отто. – Я купил серебряный
рудник.
Киркланд оказался маленьким городком в ста четырех милях от
Финикса, но мы направлялись не туда. «Киркланд джанкшн» –
название заброшенной автозаправки, и нам пришлось жить там
три отвратительных месяца, пока Отто пытался
монополизировать рынок серебра. К сожалению, выяснилось,
что рудник полностью истощен.
Нас спас телефонный звонок дяди Гарри.
– Как там серебряный рудник? – спросил он.
– Паршиво, – признался Отто.
– Не расстраивайся. Я в Денвере. Открываю крупную
- 16 -
брокерскую компанию и хочу, чтобы ты ко мне присоединился.
– Уже едем! – заверил Отто и, повесив трубку, повернулся к нам:
– Мы перебираемся в Денвер. У меня самые хорошие
предчувствия насчет этой фирмы.
Денвер оказался сплошным восторгом: чистенький и красивый, а
с увенчанных снежными вершинами гор постоянно дул
прохладный ветер. Денвер мне сразу понравился.
Гарри и Полин нашли роскошный двухэтажный особняк в
элегантном районе Денвера. На задах дома рос настоящий лес.
Огромный зеленый участок назывался Чизмен-Парк. Мои кузены,
Сеймур, Говард и Эдди, обрадовались нашему приезду, и мы, в
свою очередь, были рады их видеть.
Сеймур водил ярко красный «пирс-эрроу» и встречался с
девушками старше себя. Эдди на день рождения подарили
верховую лошадь. Говард выигрывал теннисные матчи в лиге
юниоров. Атмосфера денег и богатства в их доме ничуть не
напоминала наше убогое существование в Чикаго.
– Мы будем жить с Гарри и Полин? – спросил я родителей.
– Нет, – одновременно ответили они.
Оказалось, что родители приготовили мне сюрприз.
– Мы покупаем дом.
Увидев дом, который собирались купить Отто и Натали, я не
поверил глазам. Красивый, с чудесным садом, в тихом пригороде
на Мэрион-стрит. Большие уютные комнаты с новой хорошей
мебелью, ничуть не похожей на обшарпанную обстановку
квартир, в которых я прожил всю жизнь. Это было не просто
здание. Это был настоящий дом. Стоило мне переступить порог,
как я почувствовал, что моя жизнь изменилась. Что у меня
наконец появились корни. Что больше не будет бесконечных
переездов из города в город, утомительного калейдоскопа
квартир и школ.
Отто обязательно купит этот дом. Я женюсь, и мои дети будут
здесь расти…
Впервые на моей памяти у нас появились деньги. Бизнес Гарри
шел так хорошо, что теперь он владел тремя брокерскими
фирмами.
Осенью 1930 года, в тринадцать лет, я записался в среднюю
школу «Ист хай» и не прогадал. Учителя в Денвере оказались
приветливыми и всегда были готовы помочь. Никто не швырялся
- 17 -
в учеников чернильницами. У меня появились друзья, и мне
нравилось возвращаться в чудесный дом, которому предстояло
скоро стать нашим. Натали и Отто, похоже, решили большинство
личных проблем, что делало жизнь еще приятнее.
Как-то на уроке физкультуры я поскользнулся, повредил спину и
какую-то мышцу потянул. Боль была невыносимой. Я лежал на
полу, не в силах шевельнуться. Меня отнесли в кабинет доктора.
Когда он закончил осмотр, я спросил, останусь ли калекой на
всю жизнь.
– Нет, – заверил он. – Один из позвоночных дисков сдвинулся и
давит на спинной мозг. Это и вызывает боль. Лечение очень
простое: пролежать в постели два-три дня с грелкой, чтобы
расслабить мышцы, и диск встанет на место. Вот увидишь, все
пройдет.
«Скорая» отвезла меня домой, а парамедики уложили в постель.
Боль не утихала, но, как и сказал доктор, через три дня я встал
как ни в чем не бывало.
Мне и в голову не пришло, что это происшествие повлияет на
всю мою жизнь.
В один прекрасный день я пережил поистине неземное
приключение. В Денвере устраивали окружную ярмарку, и
лучшим аттракционом был полет на аэроплане.
– Хочу подняться в воздух, – заявил я Отто. Тот, поразмыслив,
разрешил. Самолет оказался красавцем «линкольном
коммандер», и у меня замерло сердце, когда я представил, что
могу в него попасть. Пилот посмотрел на меня и спросил:
– Первый раз?
– Первый раз.
– Пристегни ремень. Это будет нечто незабываемое.
Он не ошибся. Полет стал абсолютно сюрреалистическим
переживанием. Я наблюдал, как земля разворачивается подо
мной и тут же исчезает, и никогда не испытывал ничего более
потрясающего.
Когда мы приземлились, я сказал Отто, что хочу попробовать
еще раз.
И он согласился. Я твердо решил, что когда-нибудь обязательно
стану летчиком.
Рано утром, весной 1933-го, Отто вошел в спальню. Лицо его
было мрачным.
- 18 -
– Собирайся. Мы уезжаем.
– Куда? – ошеломленно спросил я.
– Мы возвращаемся в Чикаго.
Я не верил своим ушам.
– Мы уедем из Денвера?
– Верно.
– Но…
Однако отец уже исчез. Я оделся и пошел к Натали:
– Что случилось?
– Между твоим отцом и Гарри… произошло недоразумение.
Я осмотрел дом, в котором, как думал, проживу до конца своих
дней.
– А этот дом?
– Мы отказались от покупки.
Наше возвращение в Чикаго было безрадостным. Ни Отто, ни
Натали не хотели говорить о случившемся. После Денвера
Чикаго казался чужим и равнодушным. Мы остановились в
маленькой квартирке, а я вернулся к реальности: у нас не было
денег, а приличную работу тут найти невозможно. Отто снова
пустился в разъезды, Натали же устроилась продавщицей в
универмаг. Я отчаянно хотел поступить в колледж, но теперь об
этом не могло быть и речи. Денег на учебу не достать. Стены
квартиры душили меня. Все вокруг было серым. Даже запах.
«Не могу жить так до самой смерти», – думал я. Бедность, в
которой мы существовали, стала еще отвратительнее после
короткого пьянящего вкуса роскоши в Денвере, и нам постоянно
не хватало самого необходимого. Должность рассыльного в
аптеке отнюдь не казалась мне пределом мечтаний.
Именно в этот момент я решил покончить с собой, а Отто
отговорил меня, посоветовав продолжать переворачивать
страницы. Но страницы все никак не переворачивались. И ждать
было нечего: об