Пожалуйста, подождите
СОДЕРЖАНИЕ
2
Татьяна
Александрова
Записки «Радиота»
АПАРТ
Москва
2008
3
Памяти моей матери Орловой Нины Ивановны,
благодаря которой я могла заниматься
интересным и любимым делом.
4
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РАДИО И ВРЕМЯ, ЛЮДИ И СУДЬБЫ
5
«Нехотя вспомнишь и время былое, вспомнишь и лица,
давно позабытые…»
(из романса на стихи И.С.Тургенева)
6
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Поворот
Актеры говорят, что театр – это не
профессия, а диагноз. Наверное, такое
определение можно отнести и к нам,
тем, кто однажды познал вкус эфира.
Возможно, в фанатизме, непрерывности
нашего существования в этой работе и
зарыт смысл прозвища, ходимого в быту
– «радиот».
Начну с теперь уже далекого 1964
года, когда мы нашей маленькой
компанией, моими друзьями из
Института русского языка, ходили в
Большой театр. Тогда-то я впервые
услышала Алексея Масленникова. Он
пел Вертера. Это было такое слияние
голоса и сценического образа, что
оторваться от него было невозможно (а
ведь в этот спектакль он вошел после
Сергея Яковлевича Лемешева). Потом
мне захотелось услышать его сольные
концерты.
И здесь я увидела уже совершенно другого Масленникова, но все также
располагающего к себе. Почему я об этом пишу, вы сейчас поймете. В то
время я училась на театроведческом факультете в ГИТИСе (теперь это
Академия театрального искусства). И я подумала, почему бы ни сделать об
этом артисте, а с ним я уже была немножко знакома, радиопередачу – тогда
на радио очень часто передавали такие концерты-очерки о солистах
Большого театра, да и само радио было любимо слушателями. Наверное,
мое желание было так велико, что, не имея никаких связей, я решилась на
этот шаг. Разыскав телефон музыкальной редакции Всесоюзного радио, я
встретилась с редактором отдела музыкального театра Татьяной Сергеевой
(долгие годы потом она работала на фирме грамзаписи «Мелодия»). Она
отнеслась к моему очерку с интересом. Так никому неизвестная студентка
впервые переступила порог Государственного Дома радиовещания и
звукозаписи на улице Качалова. Думала ли я тогда, что с этими стенами
будут связаны 30 лет моей жизни.
Передача об Алексее Масленникове вскоре вышла в эфир, за ней
последовали другие: «Елена Катульская» и «Леокадия Масленникова».
Елена Климентьевна Катульская в ту пору уже не пела, а преподавала в
Консерватории. Среди ее любимых учеников были Алексей Масленников и
Тамара Милашкина. К сожалению, с Еленой Климентьевной мне при шлось
Комитет по радиовещанию и
телевидению при Совете
Министров СССР
7
встретиться всего несколько раз, но эти встречи остались в памяти на всю
жизнь. Катульская и ее муж Антон Иосифович Дроздовский отнеслись ко мне
с большим теплом. А я с каким – то особым трепетом входила в этот дом на
улице Неждановой. В этом же подъезде над ними жила Мария Петровна
Максакова со своей дочерью Людмилой, а на самом верху была квартира
Ивана Семеновича Козловского – и там и там мне пришлось побывать позже.
Вернусь к Катульской. Никогда не забуду уютную гостиную с живописными
полотнами, рояль, заваленный нотами, большой круглый стол, за которым
меня угощали вкусным чаем. И почему-то, остался в памяти помидор,
который, уходя от них, я как-то получила в подарок. Этот помидор был
выращен кем-то из ее учеников и был размером с маленькую дыню – такого
я еще не видела. С этим домом у меня было связано несколько лет. Уже
после смерти Елены Климентьевны 19 ноября 1966 года, я навещала Антона
Иосифовича (ему уже было далеко за восемьдесят). Не забывали его и
ученики Елены Климентьевны.
С Леокадией Игнатьевной Масленниковой я познакомилась, когда она,
можно сказать, уже сходила со сцены, и все же мне удалось ее услышать в
«Риголетто» и «Евгении Онегине». Она была в хорошей вокальной форме и
необыкновенно хороша. Сколько достоинства было в ее статной фигуре,
когда ее Татьяна появлялась на балу в своем малиновом берете. Мы
встретились с ней в ее квартире на Новослободской улице. Она была все
также красива, но в беседе с ней чувствовалось, что жизнь ее в театре в то
время была непростой.
Случилось так, что мне неожиданно предложили перейти работать на
радио, где до этого я была нештатным автором. А основным местом моей
работы был тогда дом-музей А.П. Чехова, и должность моя называлась
«научный сотрудник». От Садовой-Кудринской, где находился музей, нужно
было сделать один поворот влево, чтобы очутиться на улице Качалова. И я
этот поворот сделала, хотя с Чеховым не расстаюсь всю свою жизнь.
Дом-музей А.П. Чехова
8
Уважаемый композитор Чаплыгин, став главным редактором, ни разу не
позволил, чтобы его сочинения звучали по радио, я уже не говорю о том,
чтобы он стал бы что-то записывать из своих произведений (а ведь этим
грешили многие из работавших в нашей редакции композиторов). К
Чаплыгину относились не только с большим уважением, но и любовью. До
сих пор помню, как перед каждым праздником в коридоре нашего четвёртого
этажа накрывались столы, и он, выходя из своего кабинета, в который
каждый мог запросто зайти, если у него был к нему какой-то вопрос, – так
вот, выходя из кабинета, Чаплыгин обязательно присоединялся к общему
празднику.
Не могу не вспомнить и двух его замечательных заместителей Веру
Леонидовну Сухаревскую и Алексея Вячеславовича Белоусова. Вера
Леонидовна была дочерью замечательной пианистки Бекман-Щербины. И
это для нее, Верочки, и ее сестренки их отец Леонид Бекман, не будучи
композитором, сочинил песенку на стихи Кудашевой «В лесу родилась
елочка», которую теперь знают все. То были люди высочайшей
интеллигентности и культуры.
Все передачи, записанные на магнитофонную ленту, тогда
прослушивались либо главным редактором, либо его заместителями. Эта
традиция еще сохранялась до конца 80-х годов. Какие это были
прослушивания! Своего рода спектакли. Если передача нравилась, то она
рождала у принимающих её восторженные эмоции об этом исполнителе, о
каком-то его концерте. Вспоминается, как мы сдавали передачу о
выдающемся балетмейстере, тогда художественном руководителе
Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко
Владимире Бурмейстере. Автор этой передачи, известная в прошлом
балерина Викторина Кригер, в то время увлеклась журналистикой.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Конец 60-х – начало 70-х
Это был и в самом деле поворот в
моей судьбе, который произошел в
июле 1967 года. Я узнала многих
замечательных людей, увидела
настоящих профессионалов своего
дела, для которых радио было не
предметом заработка, а смыслом
высокого служения культуре. А
работали тогда люди удивительные.
Я еще застала главного
редактора музыкального вещания
Николая Петровича Чаплыгина,
авторитет которого был
непререкаемым.
Государственный Дом
Радиовещания и Звукозаписи
9
Она много печаталась в разных газетных изданиях и вела передачи о
балете на радио. На записи она всегда очень волновалась, боялась, что у
нее сядет голос, и потому приносила с собой термос с чаем. Несмотря на
свой возраст, она ходила на каблуках, у нее всегда был маникюр. Была она
человеком подвижным, энергичным и даже активно занималась
общественной деятельностью, с воодушевлением рассказывая мне о своей
работе в суде в качестве народного заседателя. До конца ее дней мы
общались и перезванивались.
Так вот, в тот день она приехала в редакцию вместе с Бурмейстером, и мы
отправились в кабинет заместителей главного редактора. Началось
прослушивание. Через большое окно, у которого стоял Владимир Павлович,
устремленный куда-то вдаль, я смотрела на падающие снежинки, а в
комнате звучал низкий с хрипотцой голос Викторины Кригер и прекрасная
музыка – первая симфония П.И. Чайковского, положенная Бурмейстером в
основу его балета «Снегурочка». Так и напрашивалась вся эта картина в
кадр. Закончилось прослушивание, а сколько потом было еще разговоров, и
каких!
Со временем требования начальства Госкомитета, стоявшего над нашими
руководителями, становились все жестче и жестче, цензура усиливалась.
Так, во время чехословацких событий 1968 года, когда имя Дубчика стало
нарицательным, запрещалось давать в эфир русскую народную свадебную
песню «Как на дубчике два голубчика». Это может сейчас показаться
смешным, а тогда это грозило строгим выговором, или даже увольнением с
работы. А сколько мы мучились, когда во время знаменитой компании по
борьбе с пьянством при Андропове из всех текстов песен (а больше всего
приходилось возиться с опереттами) изымались куски, в которых говорилось
о вине. Даже не звучала тогда по радио Застольная из оперы «Травиата» –
«Налейте, налейте бокалы полней». И мне было обидно за Веру
Леонидовну, которая в силу своей интеллигентности, а может быть, и боязни,
что ей не дадут доработать до пенсии, не спорила с теми, кто стоял над ней,
и просила нас убрать из передачи ту или иную фразу. А мы по молодости,
наверное, не хотели считаться ни с какими авторитетами и пытались
отстаивать своё.
Помню, что однажды мне посчастливилось работать с выдающейся
пианисткой Марией Вениаминовной Юдиной, очень своеобразным
человеком, не вписывающимся в привычные эталоны. Да и сам ее внешний
облик многих шокировал: никак не уложенные волосы с седыми прядями,
какой-то длинный темный балахон, стоптанные туфли. Но, когда я начинала
с ней говорить, все это не имело никакого значения. Она написала для нас
эссе о музыке Брамса. Язык у нее был очень необычный, не поддающийся
редакции, каждое слово было значимым, таило в себе глубокий смысл. Мне
казалось, что нельзя тронуть ни одного ее слова, и все же два-три абзаца
мне пришлось снять, как я ни уговаривала Веру Леонидовну. Если бы я не
подчинилась, передачу могли бы просто снять.
Но тогда еще на радио не было вкусовщины. Позднее появились здесь
люди, которые могли диктовать, что снять и что вставить, лишь потому, что
это им нравилось или не нравилось. Так, происходило со многими
10
праздничными передачами, например, заместитель председателя
Госкомитета С.Г. Лапина некто Орлов менял программу «Новогодней ночи»
по несколько раз. И редакторы, уже зная его вкусы, обязательно включали в
нее цыган или что-то, что ему обязательно понравится.
Сам Сергей Георгиевич в это никогда не вмешивался, но, если возникали
какие-то проблемы, он мог напрямую позвонить редактору, когда, например,
что-то не устраивало в тексте песни (а все тексты новых песен
предварительно посылались ему). Особой статьей была «Красная
площадь», ее делали заранее перед каждым парадом и демонстрацией,
проходящих на главной площади всей страны. Отбиралась торжественная
музыка, марши, патриотические песни, и делалась фонограмма. Кроме того,
записывались лозунги, которые присылались из горкома партии: если не
считать некоторых добавлений, они повторялись из года в год. После
каждого лозунга должно было звучать «Урр–а–а!» И это было самое трудное:
мало кому из дикторов, да и артистам тоже, удавалось до конца выполнить
эту задачу (после этого «Ура» предполагалось «Ур–а–а!» идущих по Красной
площади демонстрантов). Пожалуй, в этих «Ура» больше других преуспевал
шумовик, а потом ассистент режиссера и режиссер Женя Хорошевцев. Когда
через много лет, в 90-е годы Евгений Александрович Хорошевцев, будучи
уже генеральным директором Радио-1, получил звание народного артиста
России, то многие из нас отнеслись к этому с предубеждением. В самом
деле, не давать же столь высокое звание за хорошо произнесенное «ура».
Но, видимо, здесь сыграли и его связи с бывшими горкомовцами и
комсомольскими работниками, занявшими и в новое время высокие посты.
Думаю, что с этим связано и его продвижение вверх по карьерной лестнице.
Но в чем ему, действительно, нельзя было отказать, так это в том, как он
владел микшером, как виртуозно делал наложение, как чувствовал
музыкальную фразу, поэтому редакторы, особенно из отдела эстрады,
любили с ним работать. Будучи шумовиком, (а в то время на радио еще
существовала шумотека, где собирались годами различные шумы, одни
записанные подражателями в студии, другие – на натуре) он часто работал
вместе с Алексеем Баталовым, выступавшим в роли режиссера
постановщика. Хорошевцев тогда обслуживал шумами радиоспектакли,
которые делались в литдраме, в паре со старейшим работником радио
Петром Аристарховичем, убеленным сединой, очень милым, приятным
человеком, бесконечно преданным радио. Иногда мне приходилось
обращаться к нему за той или иной пленкой и для своего, музыкального
спектакля. И он давал мне возможность выбрать в шумотеке то, что мне
нужно, никогда не отказывался лишний раз спуститься со мной на первый
этаж в его уникальную комнату шумов.
После маленького уютного чеховского «дома-комода» я очутилась в
огромном многоэтажном здании с пропускной системой. При входе в ДЗЗ
(Дом звукозаписи) всегда стоял милиционер, которому нужно было
показывать пропуск (тем, кто не имел постоянного пропуска, выписывались
разовые пропуска). По поводу одного из таких сотрудников милиции ходил
анекдот, возможно, в нем была и доля правды.
11
Он звучал примерно так: проходит через милицейский пост Козловский,
милиционер требует у него пропуск, тот говорит ему: «Я Козловский», на что
милиционер отвечает: «Да по мне хоть сам Лемешев».
Когда я попала в Дом звукозаписи, где находилась наша редакция, еще не
было новой пристройки, и входили сразу в старое здание – большой,
красивый с мраморными колоннами холл, который в середине 90-х был
перегорожен, большая часть его была сдана в аренду под магазин – и
фактически холл перестал существовать. А тогда массивные двери первой,
второй и третьей студий выходили прямо в этот холл.
Со второй студией у меня связывается имя замечательного музыканта и
редактора Константина Христофоровича Аджемова, который обычно в те
годы в этой студии проводил свои интереснейшие «Вечера звукозаписи».
Первая студия тогда была самая большая, в ней проходили записи наших
оркестров, а их было четыре: Большой симфонический оркестр (БСО),
симфонический оркестр ВР и Т, эстрадно-симфонический оркестр ВР и Т и
оркестр русских народных инструментов. Эта же студия была местом, где
устраивались панихиды. Последней панихидой, на которой я здесь
присутствовала, была панихида Сергея Георгиевича Лапина. Именно на этой
панихиде я увидела в последний раз Ивана Семеновича Козловского,
который показался мне тоже уходящим в вечность.
В то время, о котором я вспоминаю, главной распорядительницей всех
гонораров была легендарная Александра Константиновна Карпова,
полноватая дама, на вид строгая, и очень принципиальная, но не без чувства
юмора. Работала она на радио, можно сказать, с его основания. А
легендарная она потому, что о ней ходила история, как В.В. Маяковский чуть
не спустил ее с лестницы, когда она умудрилась его стихи, написанные
«лесенкой», соединить по количеству букв в строку, и заплатила ему,
естественно, во много раз меньше.
Самой главной распорядительницей в нашем секретариате была
референт Мария Ивановна, которую все называли Машей. Она же
распределяла и аппаратные между редакторами. Перед ней многие
заискивали, но, в общем-то, все ее любили. И была у нас в редакции
удивительная женщина Лидия Александровна Микульская. Поскольку
библиотека Радиокомитета размещалась в основном здании на Пятницкой, в
нашей редакции существовал справочно-библиографический отдел, который
и состоял тогда из одной Лидии Александровны. Она собирала журналы,
газетные вырезки об исполнителях, композиторах и их творческой
деятельности, у нее была и своя картотека, где всегда можно было узнать их
даты жизни или же звания тех или иных артистов. Несмотря на свой уже
немолодой возраст, это была очень живая энергичная женщина,
интересующаяся всеми происходящими событиями. У нее не было своей
семьи, может быть, поэтому все приходящие к ней за какой-то справкой или
материалом, чувствовали ее материнскую заботу. К сожалению, жизнь ее
закончилась в «Доме для престарелых».
Вспоминаю и наших удивительных буфетчиц Лиду, Веру, Таню и рано
ушедшую из жизни Женю.
12
Каждый наш приход в буфет был связан не только с их служебными
обязанностями обслужить нас, но и поводом поговорить о прошедшем
накануне концерта любимого артиста или обсудить какую-то телевизионную
программу. А наше машбюро, возглавляемое долгое время Люсей
Карвецкой! За всей ее строгостью таилась добрая отзывчивая душа! Ей не
было сорока, когда мы потеряли ее. Сколько мучились, разбирая наши
почерки, и Люся, и Света, и Женя, которая, можно сказать, была много лет
моей постоянной машинисткой. Она печатала тексты всех моих передач,
которые попадали к ней первой, и мне всегда было интересно узнать ее
мнение. Женя всегда интересовалась театром, и, хотя мы уже не работаем
вместе, я иногда приглашаю ее на свои спектакли в Дом учителя. У нас была
и высокопрофессиональная группа звукорежиссеров, в начале 70-х во главе
с Кокжаяном (уже много лет назад он уехал в Кельн).
Потом я часто работала и с Колей Данилиным, звукорежиссером Божьей
милостью, очень было приятно работать и со Славой Бедновым, и с Тамарой
Бриль, женой известного джазового музыканта Игоря Бриля. Все это люди
творческие, любящие свое дело.
Я еще застала на радио Ольгу Доброхотову. Она была тогда редактором в
отделе русской народной музыки, но вскоре ушла на телевидение. Позже я
узнала, что она дочь известного певца Ивана Скобцова и жена тогда
дирижера оркестра народных инструментов Владимира Федосеева. Ходили
разговоры о том, что она увела его от первой жены и двух маленьких детей.
Кто-то за глаза осуждал ее. Мне думается, что их союз был провидением
судьбы, которая подарила миру выдающегося дирижера с мировым именем,
руководителя Большого симфонического оркестра. И в этом немалая заслуга
его постоянной спутницы, помогающей ему во всех творческих начинаниях, –
Ольги Ивановны Доброхотовой. В ту пору, когда Владимир Федосеев еще
руководил оркестром русских народных инструментов, с этим оркестром
очень часто выступал Иван Скобцов. А как замечательно и тактично
аккомпанировал оркестр под управлением Федосеева Сергею Яковлевичу
Лемешеву, когда он в своем почти семидесятилетнем возрасте исполнял
русские народные песни.
Незабываем за дирижерским пультом на радио Геннадий Николаевич
Рождественский. Он разыскивал забытые одноактные оперы и работал над
ними с таким азартом, что во время их концертного исполнения (а игрались
они и во второй студии Дома звукозаписи, и в Колонном зале Дома Союзов)
сам становился одним из главных действующих лиц спектакля.
В 70-е годы начала действовать 5-ая концертная студия. Именно здесь
делались записи музыкальных спектаклей, симфонических и оперных
произведений. Именно здесь проходили репетиции, а потом и запись
последней пятнадцатой симфонии Дмитрия Шостаковича. Дмитрий
Дмитриевич приезжал на каждую репетицию и запись в сопровождении
своей молодой жены Ирины. В студии рассаживались оркестранты Большого
симфонического оркестра Всесоюзного радио и телевидения, а за
дирижерским пультом был его сын Максим Шостакович.
13
Он к тому времени уже работал на радио в качестве художественного
руководителя и дирижера второго симфонического оркестра, которым до
этого руководил Юрий Аранович. Обычно на этих репетициях и записях
собиралось много народу, уже само присутствие великого композитора
современности становилось праздником.
Не могу не сказать и о Юрии Васильевиче Силантьеве, дирижере
эстрадно-симфонического оркестра ВР и Т. Без него не обходился ни один
эстрадный концерт, ни одна авторская программа. Но не только песня была
в центре его внимания. Он был необычайно эрудированным человеком, знал
иностранные языки, брался за самые трудные партитуры. Вспоминаю его
работу над оперой Десау «Лукулл», которую он сам перевел с немецкого.
Или же «Порги и Бесс» Гершвина с только что появившемся тогда на радио
молодым Львом Лещенко и многое другое. Асколько было оперетт!
14
что-то соответственное; если из Польши – польскую программу, из Греции –
греческую и т. д.), то он сам первым включался в работу, бегал по этажам – в
картотеку, фонотеку, а если было необходимо прослушать что-то, то и в
аппаратную. А был он уже в солидном возрасте. Да и весь коллектив у нас
был замечательный: Николай Николаевич Мясоедов, специалист по
камерной музыке, по симфонической – Всеволод Васильевич Мурюшин и
Игорь Олегович Мамин (говорили, что он имеет какое-то дальнее
родственное отношение к писателю Мамину-Сибиряку). У Игоря была
удивительная память. Он мог сходу назвать номер записи той или иной
симфонии и даже ее хронометраж, то есть время звучания. Оперной
музыкой занималась тогда Ольга Михайловна Гуровская, в прошлом
солистка Всесоюзного радио.
Я еще застала те времена, когда на радио существовала вокальная
группа, которая участвовала в «живых», прямо идущих из студии в эфир
передачах. Мне пришлось непосредственно общаться и с Людмилой
Легостаевой (ее низкий грудной тембр напоминал Н.А. Обухову), и с
прелестной женщиной и прекрасной певицей Александрой Яковенко. Я
делала небольшие передачи и о Лидии Казанской, Борисе Добрине, Алексее
Усманове, Людмиле Исаевой. Восхищалась молодыми тогда певицами –
Людмилой Симоновой, исполнившей сложнейшую партию Бабуленьки в
«Игроке» Прокофьева, и Людмилой Белобрагиной, которая с успехом пела
не только произведения современных композиторов, но и с блеском
исполняла оперетту. И, конечно, мне приходилось общаться с Анной
Кузьминичной Матюшиной, которая через некоторое время сменила
заведующего вокальной группой Левона Хачатурова.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Наш отдел
Отделом симфонической и
оперной музыки и музыкального
театра, где я начала работать,
руководил в те годы Константин
Константинович Сеженский,
музыкант большой культуры,
человек с необыкновенным
чувством юмора, остривший по
всякому поводу, и вместе с тем
человек очень деятельный.
Если нужно было срочно
сделать какую-то музыкальную
программу (а тогда ведь, если
приезжал в Москву высокий
гость из другой страны, то тут
же давали инструкцию сделать
Отдел симфонической и
оперной музыки и музыкального
театра
15
А история этой группы началась намного раньше и связана с такими
выдающимися именами, как Надежда Казанцева, Зара Долуханова, Наталья
Рождественская, Георгий Виноградов, Владимир Бунчиков, Владимир
Нечаев. Тогда был расцвет вокального искусства на радио. Оперы и
концерты шли «в живую», и это было очень ответственно. В конце 60-х – 70-х
это еще практиковалось. Потом уже, когда была открыта 5-ая концертная
студия, в которую стали приглашаться зрители, эта традиция возобновилась.
Заместителем Сеженского был Михаил Иосифович Кац, занимающийся
духовой музыкой. Он был назначен на эту должность как человек партийный,
поскольку сам Сеженский никогда в партии не состоял. Но его узкая
специализация духовика и отсутствие многих знаний в области культуры и
искусства, мешали ряду редакторов установить с ним уважительные
отношения. Не нравилось и его требование в отделе почти что армейской
дисциплины. По иронии судьбы через несколько лет, теперь уже в отделе
эстрады, наши с ним столы окажутся рядом, когда он уже не будет никаким
начальником, а будет редактором духовой музыки, добросовестно
выполняющем свое любимое дело, и очень компанейским, приятным
человеком.
Тому, кто никогда не был на радио, наверное, трудно представить весь
механизм вещания. Встречи с авторами, работа за столом в редакции,
обсуждение будущей передачи с режиссером и музыкальным редактором,
выбор артистов, запись, монтаж текста, подбор пленок, соединение музыки с
голосом ведущих, наложение. Когда это был большой спектакль или концерт,
то к этой работе подключался еще и звукорежиссер, так как от качества
записи во многом зависел и успех передачи. Со всем этим мне надо было
сначала познакомиться. Моя должность называлась литературный редактор
(это уточняющее определение не записывалось в трудовой книжке), в
обязанности которого входило писать вступительные тексты либо о каком-то
композиторе, либо об отдельном музыкальном произведении, а позднее
сочинять «подводки» (так на радио называют текстовые вставки между
номерами) и редактировать тексты внештатных авторов. Если мой
собственный текст превышал размером машинописную страницу, то за это
уже мне, штатному автору, платили и гонорар, так же, как за оригинальные
радиокомпозиции и сценарии. Но все это было потом.
Фактически я уже имела представление о том, как делается передача, но
многого еще не знала. В курс дела меня вводила Зоя Владимировна
Чернышева, которой я, собственно, и обязана своим зачислением в штат
Всесоюзного радио. Сама она в это время увлеклась радиодраматургией, и,
чтобы по-настоящему заниматься творчеством, решила уйти с работы,
предложив на свое место мою кандидатуру, так как она меня уже немножко
знала по нашей совместной работе над передачей о Леокадии
Масленниковой. Первое, что она мне сказала: «На радио всегда «пожар»,
поэтому не бросайтесь сразу исполнять то, о чем вас просит начальство –
через несколько минут все может поменяться». И убеждаясь в этом на
собственном опыте, я каждый раз вспоминала ее золотые слова.
16
Шаня
Самой уважаемой личностью в отделе музыкального театра была Татьяна
Александровна Шавердян, занимающаяся жанром оперетты (ее отец
известный музыковед Александр Исаакович Шавердян стоял у истоков
радио). С ней все считались, ее мнение всегда ценилось. Авторы ее
побаивались, она была непримирима, если что-то ее не устраивало. А
вообще она человек очень доброжелательный. Близкие друзья, соединив
первую букву ее фамилии с именем, называли ее Шаней. У нее я и начала
учиться. Годы, проведенные вместе, сблизили нас, и до сих пор я с ней в
хороших дружеских отношениях, хотя и видеться стали редко.
Надо сказать, что она сумела сохранить эти отношения и со всеми
близкими друзьями того периода: и с Милой Литвиновой, которая начинала
работу на радио в нашем отделе, а затем после обучения у Кокжаяна (у него
была группа учеников), стала звукорежиссером, и с Толей Бойко.
Мой первый соавтор
Анатолий Николаевич Бойко занимался «живыми» передачами наших
вокалистов. Через какое-то время он станет солистом Камерного
музыкального театра под руководством Б.А. Покровского и споет свою
коронную партию графа Калиостро в опере Микаэла Таривердиева, монтаж
которой мы позднее осуществим на радио вместе с ее автором. А тогда с
А.Н. Бойко мы написали радиоочерк о солисте Большого театра,
выдающемся русском басе Иване Ивановиче Петрове, которого нам
посчастливилось не только видеть на сцене, но и познакомиться с ним
лично. Интересно, что жена Анатолия Николаевича Майя Водовозова,
прекрасный аккомпаниатор, много лет потом работала вместе с Иваном
Ивановичем в Доме ученых, где он руководил вокальной студией. Мы
встретились с Толей Бойко в самом начале моей работы на радио, но и
теперь он иногда мне звонит, чтобы рассказать о своей журналистской
деятельности (он все время о чем-то пишет и успешно печатается), или
поздравляет меня с очередным днем рождения и представляется всегда так:
«Узнаете? Это говорит ваш первый соавтор». Кстати, в этом качестве
соавторов мы не так давно объединились, написав после похорон Ивана
Ивановича Петрова в конце декабря 2003 года статью «Что имеем – не
храним». Мы были возмущены тем, как мимо этого печального события
прошли почти все газеты и телестанции, как и дирекция Большого театра,
которому он отдал четверть века, не устроила в театре даже панихиды. К
сожалению, руководство газеты «Аргументы и факты», куда мы,
предварительно договорившись с редактором, направили свой опус, не
посчитало нужным опубликовать его.
Наш Дэви
Несколько лет работал в нашем отделе музыкальным редактором Давид
Кривицкий, многие звали его Додиком, а мы же с Таней Шавердян называли
его Дэви.
17
Он параллельно заканчивал в то время теоретикокомпозиторский факультет
института им. Гнесиных. С ним у меня сложились особо теплые отношения.
Мы часто работали в паре, делая целый ряд интересных программ,
музыкально-литературных композиций. Он прекрасно знал не только музыку,
но и литературу, поэзию, и у него я многое почерпнула. Мы даже написали
вместе инсценировку по «Игроку» Ф.М. Достоевского и соединили
драматические сцены с оперой С.С. Прокофьева, записанной несколькими
годами раньше солистами радио Владимиром Маховым, Александрой
Яковенко, Людмилой Симоновой. На роль Бабуленьки по моей просьбе была
приглашена из Художественного театра Вера Николаевна Попова (ее
звездные часы связаны с Театром Корша). И я горжусь тем, что она сыграла
в нашем спектакле.
Кроме того, мы выпускали вместе ежемесячный радиожурнал о музыке
композиторов РСФСР, который вел композитор Алексей Николаев. Иногда о
музыке Дагестана нам делала материал тогда недавно принятая на радио
Нелли Алекперова, родная сестра будущего нефтяного магната. Она ходила
на работу в скромном темном платье и носила длинную черную косу. Но
потом, когда вышла замуж за своего коллегу, литературного редактора
Бориса Заболотских (вскоре, уйдя с радио, он занялся писательской
деятельностью), ее внешний облик очень изменился: исчезла коса, и
одеваться она стала совсем по-другому. В конце 70-х она станет
заместителем нового главного редактора музыкального радиовещания Г.К.
Черкасова.
Но вернемся к Давиду Кривицкому, который давно уже не работает на
радио (он вынужден был оставить его в самом конце 60-х) и стал самым
плодовитым из московских композиторов. В семидесятые годы он написал
музыку ко многим драматическим спектаклям и телепостановкам:
«Пиквикский клуб» с Александром Калягиным, «Шагреневая кожа»,
«Двенадцатая ночь» (театр «Современник»), «Продавец дождя» в
постановке Л.В. Варпаховского (Драматический театр им. К.С.
Станиславского). Он создает инструментальные концерты, пьесы, квартеты,
вокальные сочинения, работает над оперой «Доктор Живаго». Много лет, как
Давид Исаакович тяжело болеет, но в это трудно поверить, потому что и в
80-е, и 90-е годы слушатели приходят каждый год на его «Вечера премьер».
И сейчас он ежедневно садится к своему пианино, потому что не может без
творчества. И в этом ему всегда приходит на помощь его жена Юля, тоже
музыкант, преподаватель Гнесинского училища, записывающая ноты, когда
он сам не может этого сделать, и его уже взрослая дочь Женя, музыкант
теоретик, занимающаяся органной музыкой. И растет у него замечательный
внук, который тоже сочиняет музыку. А тогда все мы были молоды и
увлечены радио. Для многих из нас это осталось на всю жизнь.
Шансонетки
В комнате на четвертом этаже, где я начала работать, размещались и
редакторы, занимающиеся опереттой.
18
«А где шансонетки?» – с этими словами влетал обычно в нашу комнату
главный режиссер Липовецкий (о нем я расскажу отдельно). Так вот этими
шансонетками были две моложавые женщины, действительно пришедшие на
радио из Московского театра оперетты.
Лиля Панкова вместе со своим будущим мужем, ставшим солистом
Большого театра, Георгием Панковым училась на одном курсе с Татьяной
Шмыгой, вместе их взяли в театр. Еще кто-то помнил ее Стасси в «Сильве».
А Вера Чуфарова исполняла в театре роли героинь во всех классических
опереттах. Она была замужем за артистом того же театра Анатолием
Пиневичем – о них говорили, как о самой красивой паре. Много лет спустя,
когда уже и Лилия Александровна, и Вера Федоровна не работали, я
сделала передачи об их ушедших из жизни мужьях. С ними я не раз
встречалась в работе: Георгий Геннадьевич Панков, которым я всегда
восхищалась на сцене, особенно его Бартоло в «Севильском цирюльнике»,
не раз выступал на радио как режиссер. А об Анатолии Васильевиче,
который участвовал во многих музыкальных радиоспектаклях, мне удалось
сделать передачу и при его жизни. Прежде чем стать артистом, он прошел
войну в летных частях нашей армии, работал военкором, писал рассказы во
фронтовых газетах. Сколько интересного он мне рассказывал!
С приходом в театр Оперетты нового художественного руководителя Г.П.
Ансимова, Панкова и Чуфарова, как и некоторые другие, вынуждены были
уйти из театра. Лиля первой устроилась работать на радио, а когда в отдел
оперетты потребовался еще один редактор, она порекомендовала Веру
Чуфарову на это место. Так жизнь снова соединила их.
19
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Радио и театр