Эта книга — дебют молодого писателя Марии Беркович —

документальное повествование в письмах, дневниках и

рассказах. Ее герои — дети с нарушениями развития, их

родители, волонтеры и педагоги, работники детских домов. Ее

предмет методы помощи, способы взаимодействия с другими,

особыми детьми. Ее сюжет — любовь как мера вещей.

О Маше Беркович

От издателя

Маше 24 года.

впрочем, этот факт решительно ничего не объясняет в Маше, так

как является чистейшей условностью — она кажется то

подростком, то человеком, прожившим огромную жизнь,

наполненную подробными трудами, ежедневными

преодолениями, неустанным добыванием смыслов и неустанной

же проверкой их на прочность.

Маша — дефектолог. Педагог, психолог, нянька для детей и

выросших детей, у которых — аутизм, умственная отсталость,

слепоглухота, множественные нарушения развития, Маша —

частный репетитор у тех, кто живет в своих квартирах со своими

родителями. Маша — волонтер в детском доме для тех, от кого

родители отказались. Маша — автор рабочих записей,

дневников, писем к друзьям, которые, по сути, те же рабочие

записи. Собранные под одной обложкой, они перед нами.

Это — факты.

А вот моя версия.

Маша — воин, эльф, подвижник, философ, поэт, дочь

смотрителя маяка, Малыш и Карлсон в одном лице.

Маленькая, короткостриженная девочка в длиннополом черном

пальто с непомерно большим для ее роста рюкзаком за плечами.

Там, в рюкзаке, среди многих, самых неожиданных предметов,

необходимых для занятий с ее подопечными, — флейта. Маша

умеет на ней играть. С рюкзаком она наматывает километры по

питерским окраинам, через промзоны и спальные пчелиные сот

—по частным урокам. С рюкзаком она курсирует из города N

(дальний пригород большого города в большой город, чтобы от

всеми отверженных перейти к отверженным не всеми, — к тем,

кого еще всё-таки любят, хотя бы и только родители.

Маша, конечно же, не из века нынешнего. Это становится

любви. О гой самой, которая уже ответила на все вопросы,

отменила все ответы, и прошла все смерти, смертию смерть

поправ. Потому что, как мы знаем из одной, самой главной, книги

это единственный выход. К свету.

Любовь Аркус

Автор выражает свою глубокую признательность близким,

друзьям, коллегам и учителям, но особенно людям, без

которых эта книга была бы невозможна:

Моим бабушкам Галине Майзелис и Нине Катерли,

маме Елене Эфрос,

хранителю Александру Гейзенцвею,

моим друзьям и коллегам Тане и Сабине,

учителям Нине Старосельской, Марии Дименштейн, Марианне

Майер, Ирине Карвасарской, Александре Черкасской, Ците

Келлер, Елене Микшиной и Алле Тымкив,

издателю этой книги Любови Аркус,

друзьям и адресатам моих писем Льву Гондельману и

Екатерине Шипилёвой.

Кабинет французского

Начало этой истории находится между началом концом детства

и егo окончательным концом.

Может быть, всё началось рано, в мои тринадцать и три

четверти, или ещё раньше — в мои тринадцать с половиной, или

с того, как тётя Надя продала дачу в Зеленогорске, Торфяная

улица, а номер дома— удивительно! — но сейчас оказалось, что

я его не помню. Может быть, даже еще раньше, в начале августа

1998 года. Это был очень трудный август. Тогда мы с дедушкой

Мишей и Никифором (домашнее прозвище моей бабушки)

уехали за тысячу километров от нашей дачи в Зеленогорске и

жили в доме, который стоял е сосновом лесу. Я помню запах

прошлогодней сырости в комнатах и вкус масла, полежавшего на

открытой тарелке в холодильнике.

В это лето я вдруг поняла, что время идёт очень быстро, не

успеешь оглянуться, как мама постареет и умрёт, и я сама

постарею и никогда больше не поеду в лагерь из Финляндии, и

дачу нашу снесут — дача была для меня тем же, что счастье.

Так плохо, как тогда, мне никогда в жизни не было (а мне плохо

бывает очень редко). Я лежала на верхнем этаже домика,

вертела в руках старый том Гайдара с повестью «Судьба

барабанщика» и плакала. Я бродила по сосновому лесу и

сочиняла какие-то глупые пьесы в стихах. Плакала и просила

Бога, чтобы всё это поскорее кончилось. В самом деле, стало

полегче.

Анемон, Эа, Омесса, Онарис, Повелитель Ветров, Повелитель

Оленей.

Был ТЮТ — театр юношеского творчества. Я любила его.

Близких друзей, даже приятелей, не было, играла я в спектаклях

мало. Любила коридоры, лабиринты, кулисы и декорации. Это

было такое место для тихого аутиста. Можно было ходить,

смотреть, думать и дышать этим воздухом. Я ходила в большой

соседний концертный зал «Карнавал», когда там не было

концертов, и бродила по его мраморным этажам. Танцевала,

когда меня никто не видел. Балансировала на широких перилах

(на высоте третьего этажа). Однажды меня поймали за этим

занятием и привели к зав. воспитательной работой Ларисе

Петровне.

— Зачем же ты ходила по перилам?

— Хотела покончить жизнь самоубийством, — соврала я. — Из

за несчастной любви.

Мы говорили около часа. Это был мой первый и единственный

разговор с ней.

И хоть я и не хотела кончать жизнь самоубийством, было мне,

вероятно, не слишком-то весело. Разговор с Ларисой Петровной

очень помог. С тех пор при встрече мы всегда здоровались и

улыбались друг другу. Ещё я очень любила стоять на контроле,

отрывать билеты. Там я себя чувствовала на своём месте.

Спектакли — «Сирано де Бержерак», «Сотворившая чудо» —

знала наизусть. Наверное, не будь «Сотворившей...», не стала

бы я дефектологом.

Что ещё помню?

Дотронуться, за руку взять, — лучше раскалённое железо.

Всегда жила во мне уверенность, что человек, которого я люблю,

об этом должен сам догадаться, то есть он уже об этом знает. А

я должна делать вид, что он мне совершенно безразличен. Или

хотя бы не необходим.

Зачем, главное? Бог его знает, так я тогда была устроена. Я и

сейчас так устроена.

Мне казалось, достаточно того, что я сама чувствую, внутри

себя, это и так мучает, и так жжет.

Школу я не любила из-за французского и математики, да и

вообще почти из-за всех предметов. Из-за того, что меня

дразнили. Я была неаккуратная — в рюкзаке разные бумажки и

часть I

Письма с Онеги

Лёве

Дорогой Лёва!

Три года назад ты задал мне вопрос, а ответа так и не получил.

Три года — это долго. Должна же я в конце концов ответить!

Хочу рассказать тебе о своём смятении, страхе, радости,

отчаянье, — а это очень трудно. Поэтому я просто записала все

свои мысли по порядку, вот и получился жуткий беспорядок.

Знаешь, Лёва, иногда я думаю - может, стоит сменить

профессию? Мне очень трудно работать с людьми. Я их совсем

не знаю. Но они меня завораживают, и я не могу просто взять и

бросить всё.

** *

Дорогой Лёва!

На занятия с Егором я иногда приезжаю слишком рано. Тогда я

захожу в супермаркет «0‘Кей». Я стою у входа и смотрю на

стеклянные часы турфирмы «Нева», на ряды и кассы. На людей

с тележками. Иногда я сама беру тележку и делаю вид, что

покупаю. Меня завораживает логика движения и нестолкновения

тележек. Я никак не могу понять её. В супермаркете я ребёнок.

Растерянный, заблудившийся, или радостный, убежавший. Это

ничего не меняет. В любом случае, я только делаю вид, что

покупаю.

Тогда я думаю о своих учениках. Я вижу их рядом. Они-то не

делают вид, что покупают. На них косо смотрят. Их выгоняют,

когда они опрокидывают коробку молока. Никто не поможет им

разобраться в том, что вокруг.

Я напишу книгу, она будет называться «Дети в супермаркете».

Но сейчас ещё рано. Книгу обычно пишут, когда что-то поняли.

Как обобщение опыта. Вот, например, Януш Корчак . Януш

Корчак (настоящее имя Генрик Гольдшмит, 1878-1942 ГГ.)

польский педагог, врач, писатель и общественный деятель. Погиб

в Треблинке вместе со своими воспитанниками из «Дома сирот»,

отказавшись от предложенной свободы. Автор повестей для

детей и взрослых, а также около двадцати книг о воспитании,

среди которых – «Как любить ребенка» – (1914).-«Право ребенка

на уважение» (1929 г.)

Открыл рот и приготовился запеть.

Tyт-то мы и сбежали.

Сижу в коридоре на корточках, а Рустам у меня на коленях.

Благо что легкий, весит как пятилетний в свои восемь. Улыбается

мне и обнимает за шею. Я рада. Обычно он в порыве чувств

колотит людей кулаками.

Семь лет из восьми он прожил на скотном дворе в Краснодаре.

Не умел пользоваться туалетом и ложкой. Раздевался и голый

валялся на полу в классе. Игрушки первый раз увидел в

интернате.

На открытом уроке, помню, раздала всем детям конфеты. Наша

преподавательница говорит:

— А Рустаму-то дайте тоже!

— Он не будет есть. Не знает, что это такое, — сказала Анна.

Мать приводит Рустама в интернат в понедельник и забирает на

выходные. Каждый раз она вталкивает его в класс. Рустам

рыдает и кричит «аба! аба!». Мать отрывает его от рукава

дублёнки. Ни разу не поцеловала.

— А что вы хотите? Это ребёнок от нелюбимого человека!

** *

Дорогой Лёва!

Редактор считает, что я должна объяснить читателю, где что

происходит. Вообще-то, всё, что происходит, происходит во мне,

но это ведь мало что объясняет. Ладно, я признаюсь, что

работаю в разных местах и с разными людьми. А то

большинство думает, что только с аутистами. Ну да, с ними я

тоже работаю. В Фонде. И на Онеге. Летний «интегративный

лагерь реабилитационного туризма Фонда «Отцы и дети», http/

www. Otsyideti.org.ru/od/go.asp?view=onega Онега — это наш

летний лагерь, он очень далеко. Письмо идёт целых две недели.

Ещё я иногда работаю в школе N, детдоме X и на дому.

Но это, по правде говоря, не имеет ни малейшего значения.

Вхожу в комнату.

Ребёнок лежит на полу и рыдает.

Он в бешенстве, ему страшно. Успокаивать и отвлекать

бесполезно.

Ложусь на пол рядом с ним и начинаю кричать, рыдать и стучать

ногами.

(«Ты не один, я разделяю твои чувства, я такая же, как ты».)

Лучше считай шаги.

И не надейся найтись по звуку.

Прикосновенье чужой руки.

Что-то вложили в руку,

Шепотом «береги».

Голову наклони,

Остановись, напряженно слушай –

Кажется, скрип лыжни.

Кажется, где-то рожок пастуший.

Здесь и далее стихи автора

** *

Дорогой Лёва!

Что-то я заснуть не могу. Хочется написать тебе об Анне.

Есть люди, за которых мне хочется молиться.

Твоя мама говорит, что у нас каменное сердце. Так вот есть

люди, которые могут это вылечить

Первый раз я услышала Аннино имя просто так, без отчества,

— Один человек у нас пойдёт к Анне.

всех учителей в начале практики нам представили по имени и

отчеству.

— Маша у нас пойдёт к Анне.

(И все переглянулись).

Мы ходили по школьным лестницам, к А.С. спрашивала,

заглядывая в классы:

— Анну не видели?

Анну никто не видел. Дети её где-то здесь.

Анна мне не понравилась. Выражением лица. Сперва я увидела

в нем за скуку и равнодушие. Только потом нашла верное слово:

безнадёжность.

Вся она была какая-то убитая. Безразлично смотрела на меня.

Безразлично отвечала на вопросы. В классе сломанные парты.

Голые стены. Ни одного цветка.

Меня возмущало, что Анна прямо посреди урока присаживается

на парту и напевает. Как она может называть Сашку дураком? И

не использует табличек! И работает кое- как! И на всё-то ей

наплевать! на класс, на детей, на методику преподавания, на

развитие слухового восприятия,

Я сказала:

— Анна — плохой учитель. Я не буду такой, как она.

— Вот я не могу понять: как ты можешь называть истеричкой

человека, который хочет дать тебе знания? И вообще, валите

отсюда! У меня открытый урок. Не мешайте Маше. Ей и так

тяжело. Машуля, гони их в шею.

Еще к Анне приходили слабослышащие двенадцатиклассники,

мои ровесники. Я их очень боялась и утыкалась в книгу. Они на

меня косо посматривали и что-то обсуждали жестами. А Анну

любили. И она их.

— Оболтусы! Маша, ты хоть что-то понимаешь из того, что они

говорят?

Я чувствовала её бесконечную усталость, но только потом

узнала, что Анна работает без выходных с восьми утра до 11

вечера на двух тяжелых работах.

— Я тоже раньше думала, что всем помогу и весь мир

переверну… Если ты хоть одного вытянешь — значит, не зря

живешь. И тебе за одно это можно памятник поставить.

«Памятник поставить» — ещё одно любимое Аннино выражение.

Она любит детей и свою работу.

Работу, про которую у нас говорят: «с умственно-отсталыми —

никогда. Хочется получать хоть какую-то отдачу».

В конце практики она сказала мне:

— Маша, главное, сохрани любовь к этим детям.

У неё не осталось сил на то, чтобы каждый день переворачивать

мир и спорить с Господом Богом о живых душах, которые Он ей

должен.

Нам с ней было хорошо. Она сказала: «К концу практики я даже

улыбаться начала»

Когда ты прикасаешься к страданию, если тебе удаётся подарить

отчаявшемуся немного сил, на тебя обрушивается сильное и

истинное — любовь, наверное. Любовь в неразбавленном виде.

Тогда ты понимаешь, что Бог есть. Ради этого я хочу жить.

Мне стыдно перед Анной Дмитриевной за то, что я ушла, а она

осталась. И значит, опять перестанет улыбаться. Стыдно за то,

что я высыпаюсь, не отчаиваюсь, не выбиваюсь из сил, не несу

чужую ношу. Практика кончилась.

Бога зову по имени

В тихом рассветном гимне:

Смилуйся, усыпи меня,

Смилуйся, помоги мне!

Фонд. Фонд — это Фонд. Я там работаю с 2004 года.

Тебе пока все понятно?

Спрашивай, если что.

* * *

Дорогой Лёва!

Когда я была поэтом, мне было обидно и досадно, что я не

чудотворец.

Теперь я работаю с детьми, и мне страшно, что я не чудотворец.

Никакой другой труд не даст мне столько радости, вдохновения,

умиротворения.

И столько страха, тоски, неуверенности.

Опасная работа.

Я ведь серьёзно: то пребываю на верху блаженства, то

опускаюсь в бездну скорби.

Я серьёзно: дефектология — хроники пикирующего

бомбардировщика.

Я хотела помочь детям справиться с их страхами, стереотипами,

научить их устанавливать контакт с другими людьми.

И поэтому я бесконечно сталкиваюсь со своими страхами,

негибкостью, неумением устанавливать контакт, чувствовать

другого.

Меня бросает из крайности в крайность.

Я нетерпелива. Не с детьми нетерпелива, а с собой: хватаюсь за

одно, за другое, ищу новое, не использовав до конца старое.

Я теряю голову перед своими ошибками.

Я впадаю в отчаянье от своего неумения.

Я чувствую, что мне самой нужна моя помощь.

И за спиной я всё время ощущаю Бога, который говорит: «ты

должна мне ещё одну душу».

И родителей, которые повторяют: «Ты в ответе за нашу новую

надежду»,

Поэтому мне страшно.

* **

Дорогой Лёва!

Когда ты собирался быть врачом —

Я это время, кажется, застала,

Но это совершенно ни при чем

Я что-то ощутила за плечом

И прыгнула под ветер с пьедестала —

познавательно. Потому что за два урока наших занятий к нам

заходит за журналами весь учительский состав школы N.

Рустам — это местная достопримечательность. Потому что он

«мальчик-Маугли», «детка из клетки» и так далее.

Примерно треть тётенек-учителей (как вы уже догадались,

коллектив школы N на девяносто восемь процентов состоит из

дам среднего возраста) подходит поближе и доверительным

шепотом рассказывает:

— Вы знаете, такое ощущение, что его первые восемь лет жизни

держали в запертом помещении... Голого... А пищу передавали

через окошечко...

Иногда они интересуются: «Ну, как он? Есть хоть какие- то

успехи?»

Я, конечно, бодро отвечаю, что успехов полно и вообще Рустам у

нас ещёвырастетивсемпокажет.

Тогда они (не так бодро) улыбаются, берут свои журналы и

уходят.

Некоторые не обращают на нас никакого внимания, как будто

нас и нет. В чём-то они правы: я в школе не работаю, а Рустам

вообще из ряда вон. Поэтому мы невидимые.

Иные тётеньки, наиболее нам симпатичные, здороваются,

улыбаются и не мешают.

Остальные же смотрят на нас с таким выражением лица, за

которое я бы не задумываясь лишала диплома педагога

дефектолога.

Одна сказала: «Он же опасен для общества!»

Сама ты опасна для общества, а прежде всего — для детей, с

которыми ты общаешься пять раз в неделю по шесть часов.

— Знаете, он одну девочку чуть не придушил. Из четвёртого

класса.

Представляю, как мой Отелло, который в свои девять выглядит

на дистрофичные пять, душит одиннадцатилетнюю девицу

руками, которые даже пластилин размять не могут

Ещё одна (кстати, супермегапрофессионал со столетним, как

минимум, стажем):

— Это что? Школа или дом инвалидов?

(Или дом престарелых, если на то пошло )

Ну и ладно, а мы всё равно имвсемпокажем.

Пожелай нам удачи.

Сегодня ходила в школу N заниматься с Настей. Настя —

одноклассница Рустама,

И товарищ по несчастью: тоже «детка из клетки», «необучаемая»

и «опасная для общества».

Как и Рустам, она «учится в первом классе».

Им обоим необходим индивидуальный подход, который

учительница при всём желании не может им обеспечить. Настю

перевели на индивидуальное обучение, но ей пришлось остаться

в классе, потому что учителей не хватает, в начале дня Настя

ведёт себя тихо: сидит за партой и рисует домики и людей. Из-за

очень плохого зрения ей приходится пригибаться к столу. Потом

она подносит свои рисунки к глазам и рассматривает. И рвёт на

мелкие кусочки. Это знак. Сразу после этого Настя начинает

хныкать и хлопать себя по щекам. Никто не обращает на нее

внимания. Она срывается с места и отшвыривает ногой стул.

Опрокидывает парту. Разбрасывая все на своем пути, несется по

классу. Однажды она сорвала со стены доску.

Учительница отводит ее в туалет и умывает холодной водой.

Этот способ считается универсальным. А что ещё учительница

может сделать? У неё целый класс сложных детей.

У Насти последствия ДЦП, нарушение слуха и зрения. Ходит она

быстро, широкими шагами, наклоняясь вперёд. У неё лицо

следопыта и наблюдателя. Выражение, которое появляется на

Настином лице в счастливые минуты, называется «слабая

улыбка». Она тоже из страдальцев.

Скучает по дому. В школу ее отводит отец, пожилой мужчина —

Настя поздний, долгожданный ребёнок. Что называется,

«домашний».

Домашний ребёнок в школе N почти неизбежно страдалец.

Учительница и психолог уверены, что Настя умственно отсталая

и необучаемая. Однако я выяснила, что она умеет писать. Она

не выводит корявые печатные буквы. У нее широкий летящий

почерк талантливого человека. Настя стремительно пишет

чёрным маркером.

Показываю на неё: кто это?

Пишет: «Настя».

(Необучаемый ребёнок).

Я вам говорю, маленькие дети так не пишут. Не-личности так не

пишут.