Николай Удальцов

Дорога во все

ненастья. Брак

(сборник)

Скорее всего, я не великий писатель.

Великие писатели пишут для того, чтобы рассказать людям о

том, что они поняли в жизни.

Я написал эту книгу для того, чтобы самому что‑то

понять…

Возможно, кто‑то, прочитав эти повести, посчитает их,

рванными, скомканными. И, даже, неоконченными.

Но, может быт быть, они в чем‑то еще не начаты?..

Во всяком случае, конца историям, рассказанным в этой книге,

как‑то не видно…

А, может быть, просто я сделал очень большую глупость…

…Написав умную книгу.

Дорога во все ненастья

Эта повесть написана о том времени, когда еще не было

специальных программ по борьбе со СПИДом, и само это

буквосочетание вызывало обычный человеческий страх.

Теперь, когда мы научились привычно жить бок обок с этой

страшной болезнью, остается сделать вывод о том, что мы,

вообще, очень быстро ко всему привыкаем.

Впрочем, эта история совсем не о лечении СПИДа. Это история

о том, как люди решают свои проблемы …

…В наступившую, наконец, весну, снег как‑то полинял и

обнаружил свою истинную сущность – грязная вода с

закопченного неба на мусорной земле.

Глазами, своей тоской напоминавшими этот снег, мои друзья

смотрели на меня, когда слышали неправду о том, что я

попытался создать образ положительного героя в нашей

литературе.

Я соглашался с ними в том, что одно словосочетание «образ

положительного героя» – заслуживает нескольких оборотов

пальца у виска.

И клялся, что никакого «образа» я не создавал.

Просто, как всегда, написал о нормальных людях, здраво

оценивающих время, в котором они живут.

Впрочем, может, именно это и есть – положительные герои

любого времени…

Все эти мысли несколько путано, но достаточно быстро звездят в

моей голове – правда, не слишком ярко, чтобы ослепить или,

хотя бы, оставить след – в то время, как два

милиционера‑сержанта стаскивают меня с высоты моего роста

и, ловко заломив мне руки, так, что хрустнули кости, укладывают

на диван.

Сержантов я ненавижу бессильной ненавистью побежденного, но

диван я ненавижу еще больше.

Сильной ненавистью соучастника, пойманного на месте

преступления.

Собственно, ненавижу я не сам диван, плевать мне на все

диваны на свете, а тот запах, который он источает прямо в мой

нос.

Застарелый запах пропущенного через желудок алкоголя.

Несмотря на то, что водка делает человека сиюминутным, я

многое помню.

В вытрезвителе я не в первый раз.

За последний месяц.

И ко мне почти привыкли. Во всяком случае, на столько, чтобы

не обращать внимания на мои тирады, то есть, собственно

говоря, не обращать внимания на самого меня.

Это наше знакомство имеет и обратную сторону: я хорошо

изучил характер работников вытрезвителя, и очень точно могу,

даже когда пьян – а собственно, только когда я пьян, мы и

встречаемся – определить ту грань, которую мне нельзя

переходить без риска оказаться клиентом с «погретыми»

почками.

Многие этой грани не понимают, и вводятся в заблуждение, в

общем‑то, корректным, особенно по началу, поведением

милиционеров.

– Фамилия? – спрашивает меня дежурный.

– Никитин, – отвечаю я, а он, отлично зная все пункты моей

биографии необходимые для протокола задержания, начинает

острить: «А я думал Айвазовский».

Предполагается, что всем должно быть смешно.

– Постоянное место работы?

– Член союза художников, – говорю я довольно вяло. От моего

писали газеты.

Раньше.

Года три назад.

Года два, как я ничего не пишу, а перебиваюсь случайной

работой.

Когда мне ее дают.

Эта ситуация создает проблему, которая заключается в том, что

за эти два года, я ни разу не был занят делом, о котором смог

бы вспомнить через неделю после его завершения.

Впрочем, не бывает такой большой проблемы, на которую

нельзя было бы плюнуть.

Алкоголики и дети не думают ни о прошлом, ни о будущем – они

удовлетворяются настоящим. Ведь проблема пьянства не в том,

что человек, со временем начинает сожалеть о бессмысленно

прожитом. А в том, что, со временем, пьяница вообще перестает

о чем‑то сожалеть…

…Говорят, что биография – это всегда версия.

Видимо, моя биография – это версия, которая не подтвердилась.

Профессиональный подъем на гору у меня вышел неспешным,

но стабильным, а вот скоростной спуск с горы, хотя духа и не

захватывал, но прошел кувырком, под допингом,

нивелировавшим боль от ссадин.

Некоторые считают, что я пропил свой талант.

Раньше говорили это у меня за спиной. Теперь говорят прямо в

глаза.

А еще чаще не говорят ничего.

Вот и два дня назад, случай такой произошел.

Не случай даже, а так – недоразумение какое‑то.

Стояли мы с мужиками у магазина. Нет не с теми, кто свое

пальто пропил, или, наоборот, пропил все, кроме пальто и ходит

в нем и зимой, и летом.

С такими я дел не имею.

С нормальными мужиками я стоял.

Ну и что с того, что полуботинки я надел, а носки – не очень.

А у одного из мужиков рубашка была без пуговиц.

И рожа немного об асфальт потерта.

И не хватало‑то нам всего‑ничего – рублей восьми.

Смирились, наверное, но я отдам.

Вот сделаю остановку, и с первого же гонорара отдам.

В общем, рассчитывать мне было не на кого.

И тогда я вспомнил, что у меня есть ключ от мастерской

Каверина…

…Мои мысли прыгали по памяти до тех пор, пока их не

остановил дежурный:

– Никитин? Сколько полных лет?

«А сколько мне лет?» – как‑то уж больно давно перестал я об

этом думать.

Тем более – о том, сколько из них полных?

– Тридцать шесть, – ответил я, а потом, непонятно на что

рассчитывая, добавил:

– Я – трезвый.

Язык у меня заплетается в косичку первоклассницы, и они это,

конечно, видят.

И тогда проводится «следственный эксперимент»:

– Сколько времени? – старый капитан – вечный, до пенсии,

дежурный по вытрезвителю, показывает мне свои часы.

Моих у меня давно нет.

Стрелок я, конечно не вижу.

И потому просто мотаю головой.

Я давно заметил, что есть такая мера опьянения: видишь

стрелки часов – можешь пить дальше, не видишь – тоже можешь

пить дальше.

Только это уже бессмысленно.

Дальше ни лучше, ни хуже не будет.

Ничего не будет.

– На койку…

И меня повели туда, где мне будет плохо.

Я это знаю.

Я это помню.

Сейчас мне более или менее, а вот только я усну, а усну я

обязательно, так тут же проснусь.

У меня будет ломить все тело, задираться дыхание, дрожать

руки.

Но самой нестерпимой будет жажда.

отлично помню все, что было до и после этого.

Дело в том, что я приехал в поселок Новый порт на Ямале для

того, чтобы поработать промысловиком.

В общем‑то, Новый порт это разновидность Края земли. Во

всяком случае, все, что южнее него километров на тысячу,

местное население называет Большой землей.

С большой буквы.

Вот я и приехал туда для того, чтобы посмотреть – чем живут

люди?

Ничего, оказалось, живут: удивляются – как можно жить в других

местах?

Вот только с промысловичеством у меня не сложилось.

Оказалось, что на ближайшие много‑много километров, я был

единственным человеком с высшим образованием. И меня

отправили, вместо промысловой бригады, преподавателем в

местный интернат.

Потом я узнал, что это такая форма отлова кадров для

народного образования. Года за два до меня так же поступили с

другим художником – и я совсем не удивился, что тем

художником был Петр Габбеличев, с которым я познакомился

позже, уже в Москве.

Впрочем, Петру повезло больше – ему не пришлось собирать

детей в интернат.

А мне пришлось.

Правда я не знал, что всеобщее среднее образование,

гарантированное гражданам конституцией, за Полярным кругом

воспринимается аборигенами – ненцами, хантами и еще кем‑то,

кто живет в тундре – весьма своеобразно.

Мелкокалиберной пулей.

Объективности ради, надо признать – не всегда.

Иногда – картечью.

Мне об этом рассказывали.

И‑то, что тут сказать, зимой каждая пара рук и ног в тундре на

учете – зимой оленей гонять надо, а не штаны просиживать за

партой.

Эти две пули в моей правой руке – мой вклад во всеобщее

среднее образование.

Единственный.

повезло – еще в одной восьмой, я столкнулся с Шапиро,

чемпионом Европы.

Шапиро оказался отличным парнем, и потом, уже в раздевалке,

сказал:

– Вообще‑то, бой был почти равным. Просто судьи не захотели

«выносить» чемпиона Европы так далеко от финала.

Я предложил подвести его на моем «Ленд‑ровере», но он

поблагодарил и уехал на своем БМВ.

Да, так уж вышло, что «Ленд‑ровер» у меня есть.

Сорок девятого года выпуска.

Он достался мне от отца, генерала, служившего в Германии.

Как «Ленд‑ровер» оказался в Германии, я не знаю, а в СССР его

перевезли воинским эшелоном.

Машина долго стояла в гараже какой‑то части, пока я не подрос

и не отремонтировал ее.

Теперь это отличная, безотказная мощная машина, вызывающая

зависть некоторых «новых русских» склоненных к чему‑то

старому.

Особенно, всем бизнесменам почему‑то нравятся тиски на

переднем бампере – наверное, страсть какая‑то ко всему

первобытно‑железному у тех, кто ни за что тяжелей мобильника

не берется.

Мне не раз предлагали его продать, но я этого не делаю, не

потому, что богат.

Просто, не продаю и все.

Говорят, что таких «Ленд‑роверов» в Москве всего два.

Один у меня, другой – нет.

Другой – кого‑то другого.

Что касается того, как я зарабатываю деньги, то делаю я это

мастихином – это такая маленькая лопаточка, которой я кладу

краску на холст.

Так, что, в определенно смысле, я гребу деньги лопатой.

Только, лопата у меня маленькая…

Почему я об этом думал, когда зазвонил телефон, я не знаю.

Я вообще, в отличие от многих моих современников, очень

многого не знаю.

у моей соседки.

– Он тряпочку красит…

Теперь, если кто‑нибудь спрашивает меня: «Что я делаю?» –

мне легко дать ответ:

– Тряпочку крашу…

…Художник я потомственный. Художниками были и мой папа, и

моя мама, и один мой дедушка.

Другой мой дедушка служил по иностранному ведомству.

Тот мой предок‑художник, был настолько велик, что носил имя

улицы, на которой сейчас живет одна моя подружка.

Правда, у него не моя фамилия, потому, что он великий предок

по матери, а не по отцу, чью фамилию ношу я.

Впрочем, наше разнофамилье не умаляет его значения для

национальной культуры.

Если у нас, вообще, есть оно и она…

Таким образом, в деле поступления на худграф, у меня был

некоторый гандикап, хотя в этом и не очень приятно

признаваться, потому, что все люди рождаются равными.

Только повзрослев, они начинают осознавать все неприятности,

связанные с этим…

…Вообще, о людях, и о своем отношении к ним, я задумываюсь

довольно часто.

– Как Гамлет, – сказал мне однажды мой друг художник Петя

Габбеличев. И я ничего не ответил

Наверное, я смог бы стать Гамлетом, если б все вокруг мне не

нравилось, а тень отца объяснила мне – почему…

…Не смотря на все мои раздумины, я не такой умный человек,

как, скажем, Петр.

Он, например, без тени сомнения мог позвонить на телевидение

во время программы, в которой депутаты и политологи

безуспешно пытались высосать из пальца национальную идею, и

эту самую идею сформулировать.

А потом, не удивиться тому, что ему ответили:

– Дежурный редактор сейчас занят на другой линии.

На этих картинах небо сливалось с водой без линии горизонта –

черты, соединяющей нас самих с нашим будущим.

Возможно, понимание этого позволяет задуматься о том, что

только от нас самих, от наших возможностей и желаний, зависит

то, где мы проводим эту черту.

Именно в этом и был философский смысл моей новой серии,

серии, состоявшей из пяти картин.

Теперь, у себя в мастерской я видел четыре картины.

Пятой картины не было, а телефон продолжал звонить.

Я поднял трубку.

И стал соучастником истории, по окончании которой, я

обнаружил на своей голове первый седой волос.

Но еще раньше конца, я узнал, кто украл и пропил пятую

картину.

Узнал, от дежурного по вытрезвителю, которому Вася Никитин

признался к краже сам.

Тогда я и позвонил моему другу художнику Григорию Керчину.

Петру Габбеличеву мы позвонили уже вместе…

Художник Петр Габбеличев

Пусть поступки мои будут такими, какими я их представляю в

своих мыслях.

…Черт меня дернул спорить с Галей вчера вечером.

Вообще‑то, спорим мы постоянно, и что приятно, я регулярно

выигрываю эти споры. Хотя и не придаю этому большого

значения, потому, что уже убедился в том, что если мужчина

способен на многое, то женщина – на все остальное.

Она даже может проиграть, если поймет, что ей это выгодно.

Обычно мы с Галей встречаемся у нее дома. В том бардаке,

который я создал в своей полу‑квартире, полу‑мастерской, это

делать не то, чтобы неудобно, скорее, сумбурно как‑то.

Ко мне Галя Галкина приходит в порядке исключения, как в этот

раз.

Да и вообще, я отношусь к ревности довольно двойственно, а

Галя однажды сказала мне:

– Помни, ревность – это любовь убогого.

– Но, опытного… – ответил я вздохнув.

А вот с истиной, отчасти изображенной на картине, возникли

проблемы.

Даже, не то, чтобы проблемы – разночтения.

Наверное, так произошло потому, что наши с Галей Галкиной

взаимоотношения – это, кроме всего прочего, отличный

информационный срез состояния всей страны.

У которой тоже бывают проблемы с истиной…

Я, конечно, совершил ошибку, когда ввязался в этот спор.

Попросту, поступил глупо.

Но что поделаешь – только в детстве еще не боишься делать

глупости.

С годами начинаешь сожалеть о том, что уже не боишься их

делать.

Огонь запылал когда, уже забыв про картину, я заявил, что

бывают взаимоисключающие истины.

При этом, остающиеся истинами.

Например: все люди разные – это истина, и все люди

одинаковые – истина тоже.

– С тем, что все люди разные спорить может только идиот! –

услышал я в ответ, – И только идиот может заявлять, что все

люди одинаковые!..

…Я живу в пригороде, свою машину Галя оставила дома, время

было уже позднее – в общем, мы не разошлись по домам, а

легли в постель.

Не разговаривая.

Теперь, утром, проснувшись первым, я не знал – в ссоре мы с

ней, или нет? А ответ на этот вопрос имел для меня, в этот

момент, более чем прикладное значение.

Дело в том, что Галя спала обнаженной. И хотя мы спали под

разными одеялами, я ясно видел это потому, что одеяло, под

Вот в него‑то я и позвонил, перед тем, тихо, так, чтобы не

разбудить Галю, выбравшись из постели.

– Ой, какая прелесть, – проговорила она, потягиваясь и

улыбаясь. И потому, что она не стала поправлять одеяло,

спустившееся с ее плечь и вновь прикрывать обнаженную грудь,

я понял, что между нами мир.

Очень сладкий мир.

А то, что я при этом выиграл спор о том, что все люди все‑таки

иногда бывают одинаковыми, я от Гали скрыл.

Не мог же я рассказать ей о том, как много женщин я будил

таким образом.

И всем это нравилось одинаково.

Уже потом, когда я слегка усталый, но довольный, принес ей,

слегка усталой, но довольной, прямо в постель чашку кофе и

маленький бутербродик с сыром – вообще, какое это

удовольствие, приносить женщине кофе в постель «потом» –

Галя, очень ненавязчиво, поставила мой задранный от гордости

за свою хитрость, нос на место:

– Лежу, сквозь ресницы смотрю на тебя и думаю: что ты будешь

делать? А ты смотришь на меня и не шевелишься.

Тогда, я левой рукой слегка сдвинула одеяло, так, чтобы ты

увидел меня.

Ты – опять без движений.

Ну, думаю, придется изобразить приснившийся кошмар и совсем

сбросить с себя одеяло.

Если ты и тут не пошевелишься – убью тебя.

И суд меня оправдает.

– Ты уверена в том, что оправдает?

– Ну, оштрафует на два минимальных оклада.

– Так мало?

– За мужчину, не обращающего внимания на лежащую рядом

обнаженную женщину – никакой суд больше не даст.

– Конечно, – согласился я, – Если судьями будут не мужчины.

Впрочем, если судьями будут женщины, они, в таком случае,

может быть – убитого еще и в тюрьму посадят…

иногда, являются прекрасным оправданием для тех, кто не мудр

и жив.

Для тех, кто не мудр и жив.

То есть, для всех тех, кто ищет себе оправдания…

… Что ж, такова природа.

Диалектика, вдоволь наизголявшись над белковой первоклеткой,

подключив теорию вероятности и став, таким образом,

эволюцией, создала, помимо всего прочего, меня – человека.

Таким, какой я есть

Теперь мы оба – и я, и эволюция – за это расплачиваемся…

Когда‑то я был красив, перспективен и удачлив. Теперь пришло

время задуматься над тем, каким я все‑таки был на самом

деле?..

И, наверное, теперь я соглашусь с моим другом Петром

Габбеличевым, который однажды, где‑то посреди моей

персональной лестницы, ведшей меня вниз, сказал:

– Самое скучное в человеке – это постоянное обещание

будущего…

…Когда я начал пить?

Если говорить честно, то еще с десятого класса – выпить я

любил всегда.

Не отказывался от пива в кино и от портвейна в подворотне.

Хотя, подворотня появилась не сразу, а постепенно.

Как появляется многое из того, что мы или долго ждем, или не

хотим замечать.

Слаб человек, и оправдание себе он всегда найдет – я отдаю в

этом отчет, и не вру себе.

Никаких особенных проблем у меня не было.

И потому, с водкой у меня оказалось все просто. Ведь водка –

это лучшее из средств, не помогающих ни при каких проблемах.

Она сама становится проблемой, когда входит в привычку.

Ведь привычка – это единственная натура.